Тафгаи НХЛ | Flyersice  |  Page 2

Тафгаи НХЛ

ICE форум Национальная Хоккейная Лига Российский Фан Клуб "Филадельфии Флайерз"

В этой теме 57 ответов, 3 участника, последнее обновление  Kombain 1 год, 4 мес. назад.

Просмотр 10 сообщений - с 11 по 20 (из 56 всего)
  • Автор
    Сообщения
  • #7491

    Taf
    Участник

    Джордж Ларак — лучший тафгай в НХЛ

    null

    В конце прошлого сезона вице-президент НХЛ Колин Кэмпбелл в интервью одному из канадских телеканалов заявил, что лига готова обсудить вопрос о запрете драк во время матчей. Это интервью вызвало бурю возмущения среди хоккейных болельщиков, особенно на родине хоккея. Тогда же было проведено множество опросов, по результатам одного из которых, проведенного исследовательской организацией «Десима», большинство канадских болельщиков (76%) высказались категорически против введения подобного запрета.

    Прислушавшись к мнению большинства любителей хоккея, которые воспринимают драки как неотъемлемую часть игры, руководство лиги негласно дало добро на их увеличение в этом сезоне. Особенно это бросилось в глаза в выставочных матчах этой осенью, где показатель количества драк в среднем за игру (1,15) превысил аналогичный показатель, зафиксированный в последнем перед локаутом сезоне (1,10). В регулярном сезоне тоже наметился рост количества драк. В 391-м матче с начала сезона зафиксировано 199 драк (0,51 в среднем за игру) – это наивысший показатель за последние три сезона. В 2005-06 было проведено 466 драк (0,38) и в сезоне 2006-07 – 497 (0,40).

    В одном из своих последних номеров канадское издание The Hockey News опубликовал результаты опроса 30 действующих тафгаев, по одному от каждого клуба Национальной хоккейной лиги. Тафгаям были заданы 4 вопроса.

    1. Назовите тройку лучших бойцов НХЛ (не считая себя и своих одноклубников)?
    Джордж Ларак – 27/29
    Дерек Бугард – 24/29
    Дональд Брашир – 17/29
    Здено Хара – 5/29
    Брайан Макгрэттон – 4/29
    Другой – 14/29

    Джордж Ларак из «Питтсбурга» назван лучшим действующим бойцом лиги. Его имя упомянули 27 из 29 опрошенных, ответивших на данный вопрос. На три голоса меньше на счету Дерека Бугарда из «Миннесоты» и на 10 – у еще одного темнокожего тафгая Дональда Брашира из «Вашингтона».

    Кстати, драка между Джорджем Лараком и Дональдом Браширом, которая состоялась 20 октября, была признана одной из самых зрелищных в нынешнем сезоне. Четвертое и пятое место с большим отставанием от лидеров заняли Здено Хара («Бостон») и Брайан Макгрэттон («Оттава»). По два голоса получили Джоди Шелли из «Коламбуса», Джордж Паррос из «Анахайма» и Эрик Годар из «Калгари».

    Среди лучших бойцов один Бугард выходит на лед только во время драк. В 20 играх за «Дикарей» нападающий находился в среднем на льду 3,28 минуты и участвовал за это время в шести драках. Джордж Ларак в среднем проводит на льду 7,40 минут, Дональд Брашир – 5,55. Вне конкуренции по этому показателю один из лучших защитников лиги Здено Хара, в среднем проводящий на льду (25,34) – лучший результат среди всех игроков «Бостона».

    2. Кто из хоккеистов обладает, помимо бойцовских, хорошими игровыми качествами?
    Крис Нил – 12/29
    Джордж Ларак – 5/29
    Крис Саймон – 4/29
    Дональд Брашир – 2/29
    Другой – 7/29

    С заметным отрывом лидирует Крис Нил из «Оттавы». В этом сезоне на счету нападающего 7 очков (3+4). В двух предыдущих сезонах Нейл в 161 игре забил 28 шайб и набрал 61 очко. «Он умеет забивать, играть как в равных составах, так и при игре в большинстве», — сказал Уэйд Билак из «Торонто». Нейл участвовал во всех 20-ти играх плей-офф прошлого сезона.

    3. Назовите лучшего тафгая в истории НХЛ?
    Боб Проберт – 23/30
    Марти Максорли – 2/30
    Крэйг Берубе – 1/30
    Тай Доми – 1/30
    Джон Фергюсон – 1/30
    Другой – 2/30

    Большинство опрошенных назвали Боба Проберта, игравшего за «Детройт» и «Чикаго» лучшим тафгаем всех времен. Проберт выступал в НХЛ с 1985 по 2002 год, когда ему фактически не было равных. За свою карьеру Проберт провел 935 игр, в которых забил 163 шайбы и сделал 384 результативные передачи. Он обладал неплохим катанием, мог забить и, конечно, неплохо дрался (в карьере игрока 3300 штрафных минут). Лучшим для него был сезон 1987-88, когда он, играя за «Детройт», провел на скамейке штрафников 398 минут, забил 29 шайб и набрал 62 очка.

    4. Что бы Вы выбрали 10 забитых шайб или 200 штрафных минут?
    10 шайб – 23/30
    200 штрафных минут – 7/30

    Удивительно, но подавляющее большинство опрошенных предпочли бы иметь в своем активе 10 шайб, а не 200 штрафных минут. «Естественно, десять шайб», — так ответил на этот вопрос Эндрю Петерс из «Баффало». «Как насчет 10 шайб и 199 штрафных минут?» — задал встречный вопрос Эрик Годар.

    #7492

    Taf
    Участник

    «Я нахожусь на том уровне, где должен платить за попадание в команду». На что готов хоккеист, чтобы не расстаться с мечтой

    null

    Тафгай Харли Хаггерти на страницах The Player’s Tribune объясняет, что движет игроками, которым не светит звездная карьера и что заставляет их жертвовать здоровьем, карьерой и семьей ради хоккея.

    Я не считаю себя хорошим хоккеистом. Я даже не считаю себя хорошим бойцом. Но если я хочу продолжать играть в хоккей, то я должен делать, что должен.

    Моя первая драка в матче произошла, когда мне было 18 лет и я выступал в хоккейной лиге Западных штатов. Уичита, штат Канзас. Я помню того парня с тонированным визором. Он был франкоканадцем, и я дразнил его по этому поводу. Он спросил, хочу ли я разобраться, а потом толкнул меня. Одного прикосновения мне было достаточно, чтобы понять, насколько он силен. Пусть я не могу жаловаться на свои габариты, но тот парень был настоящим здоровяком. Конечно, я отказался от боя. Я не был готов противостоять такому сопернику.

    Но уже в следующий момент после вбрасывания он убежал в отрыв и забил гол. Тренер посмотрел на меня взглядом, который в будущем я буду видеть множество раз. Этот посыл мог значить лишь одно: «Тебе бы лучше подраться с ним прямо сейчас». Так что в следующей смене мы сбросили перчатки и схлестнулись. К счастью, никто так и не смог нанести разящего удара, и мы оба просто повалились на лед.

    Когда я вернулся на скамейку, то тренер спросил, знаю ли этого парня, на что я ответил: «Нет». Тогда мне объяснили, что он поиграл в юниорской лиге Квебека, которая славится своими потасовками.

    Вот дерьмо.

    Мне вновь довелось сыграть против него и его команды. На этот раз встреча проходила в Техасе, на их домашней площадке. Всю игру мы кричали друг другу разные гадости, за что получили обоюдное удаление. Пока мы ехали к скамейкам штрафников, он махал кулаками в мою сторону – я же думал только об одном: «Не делай этого, не делай этого». Но следующее, что я помню, это то, как мы выскакиваем на лед, я опускаю глаза на свои руки и вижу, что на них уже нет краг. К счастью, вовремя подоспел лайнсмен и растащил нас. На обратной дороге к скамейке штрафников я поблагодарил его, наверное, раз десять.

    Все знают тафгаев из НХЛ. И большинство их любит за то, что они делают. Забавно, что они получают миллионы долларов в год за то, что сбрасывают перчатки. Но я нахожусь на том уровне юниорского хоккея, где должен платить за то, чтобы попасть в команду. В сезон это мне обходится в несколько тысяч долларов. Я стараюсь искать дополнительные заработки, чтобы покрыть свои расходы и получить шанс поиграть еще один сезон.

    Да, я плачу за то, чтобы драться. Но для тех, кто меня знает, это вряд ли станет сюрпризом.

    Я рос в местечке Сильван-Лейк, провинция Альберта, Канада. Население этого города с трудом дотягивает до 15 тысяч жителей. И хоккей здесь является спортом и темой для разговоров номер один. Я начал играть, когда мне было 7 лет, но я всегда был в числе тех, на кого особо не рассчитывают. Меня с легкостью отцепляли из любой команды. Но я продолжал играть, потому что хоккей – это практически единственное, что я знаю и понимаю.

    Так я мыкался, пока не попал в одну команду из Альберты, где тренер объяснил, что у меня есть два выбора: драться или искать себе новый клуб. В той лиге можно было провести лишь два боя за сезон, после чего тебя дисквалифицировали до конца года. И никто не советовал мне, когда лучше всего использовать эти два шанса. В итоге, мне так и не довелось подраться, так что я был отчислен из команды. На момент, когда оказался в Уичите, я уже понимал, что, если хочу сохранить место в команде, должен стать незаменимым. И единственный способ добиться этого – сбросить перчатки.

    Изначально меня не считали энфорсером. Но после столкновения с тем франкофоном за следующие девять матчей я подрался четыре или пять раз. Затем я подписал договор с другой командой из WSHL – «Сан-Диего» (знаю, еще один классический хоккейный город), но в этот раз я уже четко представлял свою роль. Дракам суждено было стать моей работой.

    Конечно, как и в любой работе, у тебя есть обязательства. Если вы хотя бы мельком взглянете на мою статистику, то быстро осознаете мои обязанности. В 16 матчах за «Уичиту» и «Сан-Диего» я не набрал ни одного очка, но отметился 104 минутами штрафа. Если я выходил на лед, то значит, что кто-то получит синяки – может, даже я. Фанаты, смотрящие на игру по другую сторону стекла, видят лишь только, как два здоровых парня метелят друг друга в момент ярости. И вы можете легко посчитать, что они ненавидят друг друга. Но все не так просто, как может показаться со стороны. Обычно это просчитанный и подготовленный поступок.

    Зачастую я знаю, что буду драться, задолго до того, как выхожу на лед. Эти вещи могут быть обговорены заранее. Мы можем даже пересечься за пределами стадиона или перекинуться парой фраз по дороге в раздевалки. Иногда ты месяцами ждешь бой, так как хочешь рассчитаться за то, что этот парень сделал в прошлый раз. И случаи, когда тебе даже не надо приглашать на танец, самые безумные. Ты просто знаешь, что будешь драться. Вот и все.

    Так почему же мы деремся? Иногда ты просто слишком нервничаешь и не можешь найти свое место, так что хочешь войти в привычный ритм. Но чаще всего драки случаются в интересах команды. Когда я выступал за «Сан-Диего», мы не входили в число лидеров. Если мы уступали в пару шайб, а иногда и просто в самом начале встречи, я затевал драку, чтобы мотивировать партнеров.

    Когда ты выступаешь не в самых хоккейных городах, то должен осознавать, что многие фанаты приходят на трибуны, чтобы посмотреть именно на драки. Они любят это – особенно дети. Я любил общаться с юными фанатами из Сан-Диего, но одновременно частичка меня и ненавидела все это. Они любили меня, потому что я был драчуном, но я не хотел, чтобы они ценили игру именно за это или считали драки самым ярким возможным в спорте событием.

    Честно говоря, иногда создается впечатление, что я ношу маску. Неважно, насколько ты дружелюбен вне льда, но во время игры ты должен стать иным человеком. Я вполне спокойный человек вне арены, но я осознаю, что в тот момент, когда перелезаю через борт и выхожу на лед, то становлюсь мерзким. Иногда после матчей я переживаю по поводу того, что кричал со скамейки в адрес соперников. Я не хотел говорить этих ужасных вещей. Это не я, но в это я превращаюсь.

    Последнее время я стал все чаще задумываться о том, кого видят во мне партнеры по команде. Я жертвую своим здоровьем каждый вечер ради этих парней, но сложно сказать, приношу ли я пользу. Делают ли тебя все эти бои хорошим партнером по команде? Кажется, парни благодарны, но я не могу сказать, что по-настоящему они чувствуют в душе. Ценят ли они то, что я делаю? И, что еще более важно, уважают ли они меня как игрока?

    Пусть моему отцу нравятся все эти драки, но с мамой за последний год я говорил всего несколько раз. С ней сложно общаться. Она любит меня, но и слышать ничего не желает об этих драках. Похожим образом дела обстоят с моей подругой и бабушкой. Они продолжают уговаривать меня бросить все это.

    Помню, как бабушка приехала на один из моих просмотров в Калгари. Поэтому я заранее постарался предупредить ее о том, что она может увидеть меня вовлеченным в драку. Было так неудобно объяснять ей это. Но я хотел удостовериться, что, если ей придется увидеть меня в подобном действе, то она будет знать, что я делаю это из-за необходимости, а не ради удовольствия. Наверное, это был самый сложный разговор о жизненном пути для меня.

    Я прекрасно осознаю все риски, что сулит карьера энфорсера. Помню, как в начале моего выступления за «Сан-Диего» мы провели три матча за три дня. И в каждом из последних двух матчей мне довелось подраться. Бой в субботу выдался весьма утомительным, так что мое тело уже было уставшим. В воскресенье мне предстояло сразиться с другим здоровяком. В понедельник я просто не мог встать с постели – голова просто раскалывалась. Под глазом красовался здоровый синяк, а я с трудом мог разжать кулаки, так как руки изнемогали из-за слишком большого количества ударов по шлему.

    На данный момент я не уверен, что ждет меня в будущем. В прошедшем сезоне я выступал за «Аризона Хоукс», но предстоящий год может стать для меня последним в хоккее, так как я больше не смогу выступать в юниорских лигах. Я вижу, что у меня есть два пути. Я могу постараться поступить в колледж, а могу отправиться в низшие лиги. Хотя мои оценки вряд ли позволят мне продолжить учебу, так что итоговое решение просматривается весьма четко.

    И, без сомнения, мне нужно будет продолжать махать кулаками, чтобы остаться на плаву. Нужно понимать, что в низших лигах тебе будут противостоять очень опытные тафгаи, которые знают свое дело. Но даже если я не пройду просмотр, то должен иметь возможность сказать себе, что сделал все, на что был способен.

    И я просто обязан попробовать, так как еще не готов оставить этот спорт. Моя семья просит меня завязать с драками, повесить краги на гвоздь и найти настоящую работу, но я хочу продолжать играть, пока еще на это способен. Черт возьми, я просто слишком люблю эту игру.

    Перспектива противостояния здоровому и злобному парню, который хочет оторвать мне башку, не пугает меня. Но оставить игру, которая до сего момента являлась смыслом моей жизни, – вот это действительно страшно.

    #7493

    Taf
    Участник

    «Казалось, мой череп сделан из яичной скорлупы». Рассказ Брэда Дальгарно о бое с Джо Кошуром

    null

    Я не знал, что меня ждет, когда попал в НХЛ. Оказавшись в «Айлендерс» я столкнулся с тем, что некоторые люди считали, что я вырасту в некое сочетание Кларка Гиллеса, Боба Найстрома и Бутча Горинга в одном лице. Но я не был особо хорошим бойцом, и, когда я узнал, в какой роли меня видят в команде, то стал дико нервничать. Эти ожидания были ни на чем не основаны. Я хотел играть в жесткий хоккей, но я не видел себя в роли тафгая. И конфликт между тем, кем хотел быть я и кем меня видели остальные, заставил меня зациклиться на этой дилемме. Я мог ответить на это двумя способами – поплыть по течению и стать жертвой или бороться и превратиться в хищника. Проблема в том, что раньше я никогда не был «хищником».

    Однажды в игре с «Детройтом» я получил малый штраф за толчок соперника на борт. Это не был грязный силовой прием, во всяком случае, так считал я. Но с того мгновения, как я уселся на скамейку штрафников, Джо Кошур не спускал с меня глаз. Даже несмотря на то, что его команда была в большинстве, он не уезжал дальше синей линии. Можно сказать, он просто курсировал между синими линиями в центральной зоне. Он посмотрел на меня и сказал: «Тебе, бл***, конец». Он повторял это и повторял. Я сидел на скамейке и думал: «Черт. Ладно, это будет интересно». С каждой секундой я становился напряженнее, пока не пришел к выводу: «Что же, он не может подраться со мной, если я не буду драться. Я просто не дам ему шанса». Я вышел на лед со сложившимся планом в своей голове. Но, так как Эл Арбур хотел «сделать заявление» и потому что тренер «Детройта» хотел моей крови, я все время оказывался на льду одновременно с Кошуром. Я старался избегать конфронтации любыми способами, уезжая и уезжая. В конце концов, дошло до того, что лайнсмен посмотрел на меня и спросил: «Ты с этим будешь разбираться?» Фанаты хотели этого. Тренеры и арбитры тоже. Все хотели этого, кроме меня.

    В той смене мы подрались. Я нанес несколько хороших ударов и проводил классный бой. Я справлялся. Вскоре мы повязали друг друга. В любой другой похожей ситуации драка была бы прекращена, все было бы кончено. Вместо этого арбитры лишь скомандовали: «Продолжаем, парни». Пока все это происходило (а на это ушло где-то секунд 10), Кошур освободил одну руку и врезал мне по башке. У меня не было даже рассечения, но он сломал мне три лицевых кости: орбитальную и обе скулы. Я просто вырубился. Казалось, что мой череп сделан из яичной скорлупы. Меня увели со льда, но, так как крови не было, никто не заподозрил ничего серьезного. Меня бросили на заднее сиденье машины командного врача, который высадил меня у госпиталя Хантингтона – совершенно не подходящего по профилю моей травмы, но наиболее внушающего доверия на пути до его дома. Там я был оставлен на откуп самому себе. Единственным человеком хоть как-то отдаленно связанным с командой, с кем мне удалось поговорить за следующие пару дней, была Тэмми Жильбер, жена Грега Жильбера, которая дружила с моей тогдашней девушкой. В команде обо мне практически не вспоминали. Клуб лишь посодействовал в том, чтобы я получил консультации у пары врачей. Чтобы залатать мое лицо, понадобилось две операции.

    #7494

    Taf
    Участник

    Жертва системы. Какую цену Скотт Паркер заплатил за свою карьеру

    null

    Скотт Паркер лежит в кровати, страшась того, что ждет его впереди. Вскоре после того, как он проснется, в его ушах зазвенит так громко, словно одновременно заработает сотня пожарных сигнализаций. Тошнота накатывает волнами, пока его не вырвет. Его глаза тускнеют.

    Один из самых жестких игроков в истории НХЛ сражен, но не сокрушительным ударом соперника, а простой попыткой встать с постели.

    Уже прошло практически 6 лет с тех пор, как один из самых злобных энфорсеров лиги завершил карьеру. Но трудности повседневной жизни пугают Паркера гораздо больше, чем перспектива встретиться на льду с разъяренным оппонентом. Иногда он чувствует себя нормально. Но многие дни заставляют его познать, какой ценой далась ему профессиональная карьера. 196-самнтиметровый и 96-киллограмовый великан, который в свое время получил прозвище «Шерифф», страдает от постоянных приступов. Большинство времени ему приходится носить солнечные очки, так как слишком много яркого света может вызвать очередной приступ головной боли и вновь оставить его совершенно недееспособным. Ему даже тяжело смотреть вниз, не говоря уже о том, чтобы что-то тщательно рассматривать. В противном случае ему вновь станет дурно.

    Ему всего 35 лет. Но память у него уже как у очень пожилого человека. Он так легко все забывает, что ему постоянно приходится писать себя записки с напоминаниями самых простых вещей. К примеру, не забыть сходить в продуктовый магазин. Он часто делает фотографии и снимает на видео со своего телефона процесс работы, чтобы не забыть, как обращаться с инструментами.

    «Сразу видно, когда у него плохое настроение, — рассказывает его жена Франческа, с которой он вместе уже 15 лет. – Когда он просыпается, он будто в тумане. С ним даже невозможно начать беседу. Видно, как он старается собраться с мыслями. Но память его подводит. У него в голове крутятся мысли, определенные слова, но из его рта доносятся совершенно иные фразы».

    Симптомы болезни Паркера очень напоминают проблемы, с которыми столкнулись многие другие энфорсеры из НХЛ или просто спортсмены, которые пострадали от частых травм головы. Сейчас многие врачи стараются изучить эту проблему и лучше понять, какому риску подвергают себя профессиональные спортсмены.

    Паркер посвятил всю свою карьеру тому, чтобы защитить других, обезопасить партнеров. Таков удел энфорсера. Они бродят по льду, как наемная сила в прямом смысле слова, и о них вспоминают только тогда, когда требуется ответная мера на жесткость или грубость со стороны соперника. По оценкам Скотта, он участвовал где-то в 400 боях, вынес около 4-х тысяч ударов в голову и лицо, получил от 20 до 25 сотрясений.

    НХЛ, как и НФЛ в свое время, сейчас активно старается решить проблему сотрясений и их последующих негативных эффектов. За несколько последних лет лигу потрясли сразу несколько смертей бывших тафгаев: Уэйд Белак, Дерек Бугаард и Рик Райпьен. И сейчас голоса тех, кто призывает запретить драки в хоккее, слышны все громче.

    Недавно 10 экс-хоккеистов подали в суд на лигу, обвинив ее в том, что НХЛ не предприняла достаточно мер, чтобы оградить их от сотрясений. Это произошло спустя всего несколько месяцев после того, как НФЛ согласилась выплатить 765 миллионов долларов, чтобы не доводить до суда претензии тысяч бывших футболистов, которые по завершению профессиональной карьеры страдают различными заболеваниями, вызванными травмами головы.

    Повесив коньки на гвоздь, Паркер продолжает помогать другим. Он открыл небольшую парикмахерскую и тату-салон — Lucky 27 Social Club. Назвал он свое заведение в честь своего игрового номера. Оно построено специально для ветеранов военных действий, там они могут найти родственную душу. Еще задолго до открытия своего дела Паркер создал специальный фонд для ветеранов, а также организовывал специальные поездки (на рыбалку, на прогулку и тд.) для солдат, получивших ранения в бою, особенно для тех, кто столкнулся с посттравматическим синдромом.

    Но теперь и сам Скотт не откажется от посторонней помощи.

    Во многом его можно считать счастливым человеком. У Скотта много друзей и бесконечно преданная жена. Он не испытывает ярости. Скорее просто пытается лучше разобраться в своей ситуации. Он озадачен хронической энцефалопатией и дегенеративными заболеваниями головного мозга, к которым приводят постоянные травмы головы.

    «Я не испуган. Я просто хочу получить некоторые ответы, — объясняет Скотт. – Я должен объяснить людям то, что они не могут понять. Иногда я говорю: «Сначала получи больше 20 сотрясений, а потом мы это обсудим». Тебе просто хочется, чтобы кто-то поверил в тебя, чтобы кто-то сказал: «Ты не сходишь с ума, проблема не в тебе». Главное, никто не знает, что именно происходит. Нет окончательного вердикта».

    Возможно, скоро Паркер получит некоторые ответы. 20 января он отправляется в Национальный Институт Здоровья в Бетесде, штат Мэриленд, где пройдет трехдневную серию тестов, которые являются частью более широкой программы с участием военных ветеранов.

    Доктор Джеймс Келли, который стоял у истоков этих исследований, также будет присутствовать на этих тестах. В основном он работал вместе с ветеранами войн, но дал согласие на разработку отдельной программы для гражданских лиц. Именно в этой программе и примет участие Паркер.

    Келли особенно заинтересован в присутствие Паркера, так как давно знает о его случае. Еще в 2008 году, когда доктор Келли подрабатывал в медицинском центре Колорадо, он был одним из тех, кто сообщил Паркеру о том, что Скотт больше никогда не сможет выйти на лед. А ведь это был совершенно обычный тест для любого игрока. Келли попросил Паркера поставить одну ногу в коробку, а потом попрыгать на одном месте в течении нескольких секунд.

    «Он не смог сделать это, к тому же проявились и другие признаки неврологической дисфункции. Для профессионального хоккеиста – а эти парни сложены, как древнегреческие боги – не суметь пройти такое простое испытание – это ненормально», — рассказывает Келли, который в 1997 году разработал для НХЛ первую серию тестов после сотрясений. До этого такого не было ни в одном виде спорта.

    В 30 лет карьера Паркера закончилась. «Я помню, как он положил руку мне на колено и произнес: «Скотт, ты никогда больше не сможешь играть», — вспоминает Паркер. – Я был шокирован, изумлен. Я думал, что врач сошел с ума. Даже и думать не хотел о его словах. Но вот я сейчас перед вами, а мои симптомы никуда не ушли. Честно говоря, все стало еще хуже. Доктор Келли был прав, и сейчас я хочу получить только ответы на свои вопросы, ведь ужасно не понимать того, что с тобой происходит».

    Несмотря на тысячи ударов, что перенес Паркер по ходу своей карьеры, Скотт уверен, что его здоровье не было подорвано чьим-то железным кулаком. По его мнению, причиной всего стала шайбы, что угодила ему в глаз в 2005 году во время выставочного матча, когда он выступал за «Сан-Хосе». Тогда он испытал непередаваемую гамму ощущений.

    «Я всегда думал, что неуязвим. Вы могли врезать мне по голове, а я бы всего лишь рассмеялся вам в лицо. Я придумывал для себя изощренные тренировки – заковывал руки в наручники и что есть сил лупил по деревьям», — признается Скотт.

    На тот момент у него все было хорошо. Он был одним из самых устрашающих бойцов в лиге. Его зарплата колебалась от 600 до 800 тысяч долларов в год. «Когда Скотт только появился в лиге, никто не воспринимал этого пацана. Но он сделал себе имя. Сильный, самоотверженный, очень грозный соперник. Он никогда не избегал своих обязанностей. Я испытываю к нему чувство глубокого уважения», — рассказывает экс-энфорсер Стю Гримсон.

    А вот что говорит бывший капитан «Эвеланш» Джо Сакик: «Паркс был готов на все ради команды. И парни всегда ценили и уважали его за это. Мы все надеемся, что у него все наладится».

    Но все изменила одна шайба.

    Изначально Паркер считал, что ему нанесли удар исподтишка. «Все что я помню, это как Джим Фэйхи (партнер по команде) развернулся в углу и отдал мне передачу, я приготовился нанести бросок в одно касание, но вот я уже очнулся на льду, ничего не понимая: «Какого черта?» Я думал, что кто-то врезал мне со спины. Я вскочил, я был готов к ожесточенной схватке, к войне. Оказалась, что шайба просто неудачно срикошетила от клюшки и угодила мне прямо в глаз.

    Это было ужасное время. Несколько месяцев я вообще не понимал, что происходит. Казалось, что моя голова наполнена гелием, словно воздушный шар. Словно я летал среди облаков».

    Боясь рассказать о своем состояние тренерам и врачам, Паркер заявил, что с ним все в порядке. «Его мучили головные боли. Но если тренеры спрашивали: «Ты готов, Паркс?», — то ответ всегда был один: «(Нецензурно) конечно, я готов». Но, по-настоящему, он не должен был играть, — рассказывает Франческа. – Паркс просто хотел делать свою работу, защищать своих партнеров. Удивительно, но даже сейчас, пройдя через все это, он любит дело всей своей жизни. Если кто-то начнет кричать некрасивые вещи в адрес игроков «Колорадо», Коди Маклауда к примеру, то Паркс захочет перелезть через стекло и задать трепку обидчику. Так уж он создан».

    После травмы глаза Паркер провел еще четыре сезона в составе «Сан-Хосе» и «Колорадо», но сыграл за это время только 56 матчей, после чего доктор Келли настоятельно посоветовал ему уйти. Его последний бой датируется 2008 годом, предсезонная игра между «Эвеланш» и «Кингс» в Лас-Вегасе. Соперник – юный эфнорсер «королей» Кевин Уэстгарт. «Он подъехал к Парксу и сказал: «Мистер Паркер, мне нужно чем-то отметиться (хотя бы штрафными минутами), иначе меня отошлют в АХЛ. Можно с вами сразиться? – вспоминает Франческа. – И Паркс такой: «Конечно, парень». Он хотел помочь молодому человеку. Он всегда пытался помогать другим».

    Паркеру повезло, что после завершения карьеры он не остался в одиночестве. Франческа без устали помогает своему мужу, а в Lucky 27, которым они совместно владеют, постоянно заглядывают бывшие игроки «Колорадо» и других клубов НХЛ, дабы навестить своего приятеля. Но Франческа признается, что туманное будущее ее супруга заставляет и его и ее постоянно жить в стрессе.

    «Он уже не может ездить на своем «Харлее». Не может заниматься в зале, любая физическая нагрузка сказывается на нем негативно, — говорит она. – Конечно, моя жизнь тоже кардинально изменилась. Наши работники могут подтвердить, что часто мне приходится уходить домой, так как у мужа тяжелый день и нельзя оставлять его в одиночестве. Его разум вновь во мгле».

    Оба они признаются, что испытали чувство выполненного долга и облегчения, когда открыли свое дело, свой приют для ветеранов, которым не с кем поговорить. «К нам приходит много таких людей. И пусть я не могу знать, через что им пришлось пройти на поле боя, но я понимаю, что с ними происходит сейчас, — делится Скотт. – Парни не любят говорить о своих проблемах. Но здесь они могут раскрыться. И я надеюсь, что результат моих предстоящих тестов поможет не только мне, но и им».

    Паркеру также повезло, что у него хорошая медицинская страховка. Пусть ему и его жене пришлось долго бороться с НХЛ по этому вопросу, но они добились того, что теперь лига выплачивает ему каждый месяц по 1800 долларов, а также предоставляет возможность посещать любых врачей и выбирать любой курс лечения. Семья, которая включает 27-летнего сына Франчески от прошлых отношений Ди-Джея, не может жаловаться на финансовое положение. Они живут на доход, который приносит их дело, и на те сбережения, что остались у Паркера после окончания карьеры.

    Для того, кто перенес около 25 сотрясений и получил тысячи ударов в голову, Паркер на удивление консервативен относительно вопроса драк в хоккее. Он словно оживает, когда его спрашивают на эту тему: «Ни в коем случае драки нельзя запрещать, — уверен Скотт. – Я гарантирую, что драки предотвращают больше травм, нежели наносят. Я только недавно изучал статистику на сайте Hockeyfights.com, которая показывает, что из порядка 80 первых травм, задокументированных лигой в этом сезоне, только одна случилась из-за драки, и это тот случай, когда Джордж Паррос неудачно упал в драке с Колтоном Орром.

    Хоккей – сбалансированная игра. И без сдерживающего фактора, коим выступают парни вроде меня, вы будете видеть, как каждый матч ломаются кости после силовых приемов или ударов клюшкой. И некому будет объяснить, что так делать нельзя».

    Хотя Паркер и отстаивает право хоккеистов выяснить отношения на кулаках, он понимает, что существуют определенные проблемы. В первую очередь, это люди, которые закрывают глаза на состояние здоровья игроков. Паркер вспоминает, с каким давлением столкнулся со стороны тренерского штаба. Особенной критике подвергся бывший тренер «лавин» Боб Хартли: «Он не играл выше юниорских лиг, а хотел научить меня драться. Он постоянно пытался унизить меня. Не хочу прослыть плаксой, но он просто задрал меня. И он мог позволить себе такое поведение, так как действовал с позиции силы. Что новичок должен был ответить ему? Сказать ему: «Пошел (нецензурно)?!» Я мог так поступить в конце карьеры, но тогда я был легкой мишенью для него.

    Он позволял себе оскорблять меня, говорить, что я одной ногой уже в «Херши» (бывший фарм-клуб «Колорадо»). Помню, как мне казалось, что у меня травма ноги, о чем я ему и сказал. В ответ он нецензурно обозвал меня и сказал, что «Херши» меня уже ждет. Думаю, ни у кого не повернется язык поставить под сомнение мою преданность игре. Но я постоянно подвергался необоснованным нападкам со стороны Хартли. Я не испытываю к этому человеку ни капли уважения».

    НХЛ продолжает постепенное притеснение боев на льду, добавляя правила, которые осложняют драки. К примеру, обязуя всех новичков носить визор и исключая драки в последние пять минут матчей. Но пока лига не решилась на кардинальный шаг и полное исключение драк в игре, хотя недавние судебные иски могут подтолкнуть ее и к такому решению.

    На вопрос, жалеет ли Паркер о своей карьере, он отвечает довольно четко: «Я осознавал все риски, которые связаны с моим ремеслом. Я жалею лишь о том, что шайба попала мне в глаз». Хотя, поразмыслив чуть дольше, он признается, что жалеет о том, что позволил развиться стереотипу, что он «всего лишь тафгай». «Я хотел бы быть более разносторонним игроком, — говорит Скотт, которого «лавины» выбрали в первом раунде драфта и который должен был вырасти в силового форварда. – Но команды, в которых я играл, не очень-то нуждались в таком типе игроков. Я же хотел просто делать свою работу, делать все от меня зависящее. Если это означало перелезать через борт и защищать парней, пусть это стоило мне головных болей и постоянного звона в ушах, я должен был это делать. Я любил свою работу и очень скучаю по ней».

    Сидя как-то рядом со своим мужем, Франческа спросила: «Паркс, если бы доктор Келли вошел в эту комнату прямо сейчас и разрешил бы тебе вновь сыграть, ты бы вышел на лед?». Ответ был незамедлителен: «Конечно!» «Видите, — обратилась Франческа, — Это никогда не пройдет».

    #7522

    Taf
    Участник

    ТАФГАЙ: МОЯ ЖИЗНЬ НА ГРАНИ

    null

    Боб Проберт в соавторстве с Кирсти Маклеллан Дэй

    Тафгай: моя жизнь на грани

    Посвящается Дэни, любви всей моей жизни, и моим прекрасным детям — Броган, Тиерни, Джеку и Деклин

    БЛАГОДАРНОСТИ
    Авторы, Дэни и еѐ дети выражают огромную благодарность Дэйву Уинхэму за любезно предоставленные записи, интервью и прочие материалы, предназначенные для написания книги, собранные им с 1993 по 1995 годы совместно с друзьями и коллегами Боба Проберта. Несмотря на то, что Боб и Дэйв решили отказаться от написания книги, их труды и материалы нашли своѐ место в этой книге. Дэни и Кирсти благодарят всех тех, кто помогал осуществить мечту Боба о появлении этой книги: Лесли и Дэна Паркинсонов; Норма Проберта; Терезу Проберт; Джима Вуда; Пенни Тэйлс; Шелдона Кеннеди; Рика (Большого Папочку) и Рикки Рогоу; Дэррена Рогоу; Райана (Буши) ВанденБуша; Арта Вуфендена; Стэйси Тэйлс; Стиви Айзермана; Пола Коффи; Криса Челиоса; Троя Краудера; Колина Кэмпбэлла; Морин и Брэда МакКриммонов; Дага Гилмора; Марти МакСорли; Дона Черри; Рона МакЛина; Генерала Рика Хиллера; Марка (Триса) ЛаФореста; Эдди Мио; Тома Мюллена; команду сайта pyramidproductions.tv – Джулию Синклэр, Кэрол Котроу, Соню Блумфилд, Шелли Хенри, Арана Лайла, Джорди Дэя и Витторию Уолтер; Джули Фолк и сайт adrenalinereginasports.com; Джастина, Мишель и Кэролин из Салона Утопия в Лэйкшире. Кирсти Маклеллан Дэй выражает особую благодарность Дэни, Броган, Тиерни, Джеку и Деклин за теплый прием, а также своему мужу и коллеге Ларри Дэю за помощь в редактировании в любое время суток. Отдельная благодарность коллективу ХарперКоллинс за осуществление невозможного — Джиму Гиффорду за работу без выходных, Айрис Тапхолм за веру, Ллойду Девису за верстку, а также Ноэлю Зитцеру, Нилу Эриксону, Аллегре Робинсон, Чериди Джонстону, Кори Битти, Робу Файрингу, Колин Кларк, Джордан Уайтхаус, Майклу ГиХэддоку и дизайнеру обложки Грегу Тэбору. Спасибо моим родителям, Джоан и Баду Маклеллан, детям и внукам, Бадди, Кристин, Чарли, Ланди, Джорди, Полу, Теа, Джексону и Гриффину за их неиссякаемую любовь и поддержку. Спасибо Тео Флѐри за знакомство с Бобом. Выражаю признательность Митчу Рогатз и Тому Басту из Триумф Букс. И самое большое спасибо тебе, Большой Боб, за рассказанную тобой историю.
    БОБ ПРОБЕРТ, КИРСТИ МАКЛЕЛЛАН ДЭЙ
    2
    ПРЕДИСЛОВИЕ ДЭНИ ПРОБЕРТ
    Боб долгое время сомневался, стоит ли писать книгу и рассказать всю правду. Но, по мере того, как наши дети взрослели, о Бобе все чаще и чаще появлялись всякие небылицы в прессе. Это по-настоящему расстраивало Бобби. Он знал, что он не ангел, но он хотел рассказать правду. Он упорно работал над книгой вместе с соавтором, Кирсти Маклеллан, когда его смерть, 5 июля 2010 года, помешала его планам. Я видела, сколько уже было сделано, так что дети и я решили исполнить его мечту. Эта история Боба – такая, какую он хотел рассказать. Я так горжусь тобой, малыш.
    ТАФГАЙ: МОЯ ЖИЗНЬ НА ГРАНИ
    3
    ПРЕДИСЛОВИЕ СТИВА АЙЗЕРМАНА
    Я родился примерно на четыре недели раньше Боба, в 1965 году. Мы играли в юниорах друг против друга. Он играл в Брентфорде, я – в Петерсборо. Нас обоих в 1983 году задрафтовал Детройт Ред Уингс и мы стали одноклубниками в сезоне 1985-86. Проби начал уверенно шагать по лиге в сезоне 86-87, первом, в котором нас тренировал Жак Демер. Было очень волнительно стать частью возрождения организации Красных Крыльев, а Боб был главной частью этого. На протяжении следующих восьми лет, мы многое повидали вместе, на льду и вне него. Яркие моменты включают в себя две полуфинальные серии плэйофф против Эдмонтон Ойлерс, ведомые великим Уэйном Гретцки. Проб сыграл важную роль в продвижении в плэйофф. Я чувствовал себя значительно лучше, когда знал, что Боб приглядывает за мной. Болельщики могут помнить его умение драться и забивать голы, но он был большим, нежели чем простым драчуном и забивалой. Боб знал игру. Он был интеллигентным игроком с замечательным чувством хоккея. Для игрока с каменными кулаками, у него были необыкновенно искусные руки. Его умение паса, ведения игры и чувство гола слились в нѐм в единое целое. Его очень уважали коллеги по цеху. Я помню свой вход в раздевалку на матче Всех Звѐзд в 1988 году. Все великие, от Уэйна Гретцки до Марка Мессье, были там, и первое, что они хотели сделать, так это встретиться с Проби. Помню, они подходили ко мне и спрашивали: «Ты представишь меня этому здоровяку?» Хоккеисты его уважали. Не только потому, что он был тафгай, но и потому что он был замечательный игрок. Проби был очень популярным одноклубником и любимцем болельщиков. Его любили все. Он был интеллигентным, одновременно ушлым парнем, быстрым на ответ. Он всегда легко сходился с людьми, хорошей шуткой или дружеской подколкой. Он словно озарял светом раздевалку, входя в нее и говоря: «Эй, это я – громила». На пике своей игры, он делал игру веселой. Иногда он останавливался в середине драки, подтягивая шлем или же подмигивал мне или Джерарду Галланту, подавая знак, что всѐ в порядке. Он оставил след в сердцах каждого из нас. Неважно, кто – юный любитель хоккея, больной ребенок, служащий Джо Луис Арены, член твоей семьи – Боб всегда находил время сказать: «Привет» и немного поболтать. Люди, встречавшиеся с ним в первый раз, всегда думали: «Оказывается он – мировой парень». Он нравился всем, особенно мне. За напускным самоуничижительным юмором Боба скрывался по-настоящему заботливый человек. Он был честен и верен людям, которые уважали его. Он был жестким хоккеистом и бескорыстным одноклубником, делавшим всѐ для своей команды. У него было мягкое сердце и добрая душа.
    БОБ ПРОБЕРТ, КИРСТИ МАКЛЕЛЛАН ДЭЙ
    4
    Пролог
    ПОСЛЕДНЯЯ ГЛАВА
    Каждый день Боб Проберт намеревался отправиться на озеро к 10 утра, но, казалось, ему не удавалось никак попасть туда раньше 14:30. Это заставляло его всегда быть готовым к отправлению на озеро. Утром 5-го июля 2010 года, он съел немного хлопьев Mini-Wheats и прикончил хлопья Froot Loops, недоеденные десятилетней дочерью Деклин. У них в гостях были тесть и теща, Лесли и Дэн Паркинсон. Дэн был шефом полиции в Корнуолле, Онтарио, городе в восьми часах к северо-востоку, на реке Сент-Лоуренс. Лесли села позади него и процитировала Библию: «Знаешь, Боб, у Бога есть большие планы на тебя. Ты просто должен отбросить всѐ, что тебя гнетѐт, снять ярмо и обратиться к нему. Его ноша легче». Боб заглотил остатки хлопьев с молоком, кивнул и ответил: «Да, я знаю, знаю, знаю». Затем он выпил свою третью Коку за день и в одиннадцать часов был у своей машины. Ему нужно было заправить катер и зайти к доктору, так как у него кончились таблетки. Иногда по утрам ему было трудно встать с постели. Семнадцать лет в качестве самого устрашающего энфорсера НХЛ не могли не сказаться. Ему было прописано принимать по три ОксиКонтина в день, но он проглатывал по восемь – две с утра, две после ленча, две в обед и две перед сном. Он высыпал их в колу, для того, чтобы растворить оболочку, затем, то, что осталось, он высыпал в дорожку. Так лекарство действовало на него сильнее, на пару часов спина переставала болеть, мышцы бедра не ныли, и он мог ходить без ощущения ножей, режущих его колено. Он заполнял рецепт с количеством таблеток на месяц, затем отдавал его жене, Дэни. Если он оставлял рецепт себе, то таблетки слишком быстро кончались. Когда Дэни уезжала куда-либо, она прятала пилюли по всему дому. Боб звонил ей с утра, и она рассказывала, куда она прятала очередную порцию таблеток на день. В понедельник она могла сказать, что они в сигарной коробке, во вторник – приклеены с оборотной стороны одной из картин. Это была хорошая система. В конце концов, Боб хотел контролировать количество выпитого и наркотиков. Дэни чувствовала его желание изменить свою жизнь, потому что дети выросли и теперь вполне понимали, что происходит. Боб чувствовал себя ответственным. Годы терапии и реабилитации также помогли. Проби выкуривал по две пачки Парламента в день, в основном, в своѐм гараже на шесть машин. Там уже больше не было места для других машин, потому что он был полностью забит Харлеями, частично восстановленными классическими машинами и различными запчастями. Семья Пробертов жила в доме своей мечты на озере Сент-Клер. Напротив них, через озеро, стоял Детройт. Боб и Дэни отделывали дом, когда Боб играл в Чикаго, в 1999 году. Он получил самый большой чек за свою карьеру, в то время – 1,8 млн. долларов в год. Дом был изысканно отделан – восемь тысяч квадратных ярдов серого камня и чудесный двор с громадным плавательным бассейном и беседками под дубами, кленами и грушами. Боб ненавидел занимать деньги. Когда он платил за что-то, он платил наличными. Этот дом не стал исключением — 3,5 млн. долларов. Он ценил искусство, любил картины. В семейной комнате он повесил оригинал Виктора Швайко. В журнале Architectural Digest есть фото. Каким-то образом он сумел убедить знаменитого русского художника врисовать номер 24 на фасад маленького бара, доминирующего на левой стороне парижской сцены. Адрес совпадает с его игровым номером. Но Боб никогда не мог радоваться тому, чего не мог разделить с другими, так что он купил первую копию той же самой картины и подарил Лесли и Дэну на Рождество. Боб всегда умел добиться от людей того, чего он хотел. Когда у него кончалась КокаКола, он звонил матери, Терезе, жившей неподалѐку от Уинзора и просил еѐ встретиться с ним в яхт-клубе с новой порцией газировки. У неѐ всегда было несколько упаковок в холодильнике, припасѐнных для таких случаев. Он запрыгивал в свой катер Sea-Doo 200 Speedster и мчался по
    ТАФГАЙ: МОЯ ЖИЗНЬ НА ГРАНИ
    5
    озеру в клуб. Его катер с двумя 135-сильными реактивными моторами вполне мог бы сгодиться и для Бэтмена. Шесть метров в длину, гладкий узкий нос, алюминиевые поручни и громадные крылья по бокам. Катер был довольно сложным в управлении, что только Боб знал, как с ним управляться. Хотя он не был членом яхт-клуба, Боб сам причаливал, швартовался и открывал дверь клуба, впуская мать внутрь. Если кому-то подобное не нравилось, то Боб лишь усмехался в ответ и предлагал им не напрягаться. Никто не мог испугать Боба Проберта. 5 июля выдался очень жаркий денѐк. Температура ожидалась в районе 35 градусов по Цельсию. Боб опять пожаловался на проблемы с животом. Вместе с Дэни они недавно отметили 17-ую годовщину свадьбы. Дэни Вуд Проберт – невообразимо красивая женщина, как с макияжем, так и без него. У неѐ умные зелѐные глаза, высокие скулы, точѐный подбородок и сияющие, тронутые солнцем волосы, спадающие на плечи. Дэни уже две недели уговаривала мужа пройти полное медицинское обследование: «Ты должен пройти его, помни о наших четырѐх детях». «Да, я знаю, Малыш, я знаю», отвечал он. «Я серьѐзно, Боб». «Я тоже серьѐзно, Вуд», засмеялся он и поцеловал еѐ. Потом он вышел к бассейну и сказал остальным готовиться к выходу. Он сказал, что вернѐтся через пятнадцать минут, лишь съездит загрузится. Боб сильно вспотел, пока подтаскивал катер к спуску на воду на судовой стоянке Падс Плейс Марина, неподалѐку от дома. Он подумывал о постройке своего дока, с ним было бы намного проще. Прежде чем он спустил катер на воду, он обнаружил, что тот не заводится — сдох аккумулятор. Он по быстрому домчался до дома, забрав двадцатиметровый удлинитель и зарядное устройство. По пути он зашѐл к своему приятелю Донни Кадариану, который тоже, как оказалось, возился с катером. В беседе Боб заметил, что его подташнивает. Пару «Кока-Кол» спустя, он вернулся домой, уложив зарядное устройство в багажник машины Дэни. Дядя Дэни Пенни, живший с семьѐй и отец, Дэн, поболтали с Бобом. Оба заметили, что Боб был не такой весѐлый и живой, как обычно. Боб взял с собой Тьерни и еѐ подругу Сару с собой. Тьерни была его другом. Ей нравилось делать то, что он делал, включая игру в хоккей. В конце июля ей исполнялось 13 лет, и она вытянулась уже до 177 сантиметров. Боб вернулся к катеру и начал пробовать заводить его. «Давай, детка, давай, сделай это для меня, давай». Наконец, тот завѐлся. Пенни стоял неподалѐку от озера и ждал возвращения Боба и детей. Наблюдать за ними было всегда интересно. Боб на полной скорости мчался по озеру, закладывал вираж, огибая большую скалу на севере озера, а затем подплывал к дому. На этот раз он остановился и крикнул: «Все готовы?» Но остальные не успели собраться и Боб, не желая глушить мотор, вновь помчался по озеру, пообещав скоро вернуться. Иногда он уступал водительское кресло и штурвал кому-нибудь из детей. Боб был уверен во всех своих четырѐх детях, и он никогда не говорил им «Нет». Они могли попросить у него что угодно. «Могу ли я пойти домой к подруге?», «Да, конечно», «Ты подвезѐшь меня», «Без вопросов». В конце концов, Дэни установила правило: ничего не спрашивать у него, потому что дети всегда знали, что ответ будет «да». Вскоре Боб вернулся за Джеком, десятилетним сыном, Дэни, Пенни, Дэном и Лесли. Они посчитали спасательные жилеты, убедившись, что хватит каждому и решили отправиться на восток, к причалу на Белль Ривер. Там был греческий ресторан, и Дэни хотела съесть салат. Они редко плавали в ту сторону, но чем дальше плыть, тем лучше. Им нравилось на катере. Дэни сидела позади Боба, пока они рассекали воды озера. Они были женаты уже семнадцать лет, но ей всѐ ещѐ нравилось наблюдать за ним. Его мощные плечи с четкими рельефными дельтовидными и трапециевидными мышцами. Когда он обнимал еѐ, она чувствовала себя защищѐнной. Она покосилась на веснушки на его спине и подумала, что ему нужно помазаться солнцезащитным кремом. Было ещѐ пара родинок, на которые и ему стоило бы взглянуть.
    БОБ ПРОБЕРТ, КИРСТИ МАКЛЕЛЛАН ДЭЙ
    6
    Они плыли уже минут десять, когда Тьерни, сидевшая спереди по левому борту, услышала какое-то дребезжание, доносящееся с носа катера. Боб попросил еѐ заглянуть в якорный отсек, чтобы убедиться, что якорь на месте. Всѐ было на месте, а дребезжание не утихло. Боб заглушил мотор. Они были в середине нигде, но Боб был уверен, что аккумулятору хватило времени зарядиться. Он вскарабкался на нос, убрал оттуда несколько вещей и снова завѐл катер. Звук не исчез. Перегнувшись через борт, он заметил, что черный резиновый кранец, идущий вдоль корпуса катера, частично оторвался и болтался свободно. Поймать такое в двигатель совершенно не хотелось, и Боб решил пристегнуть его на место. После того, как он заглушил двигатели, Дэни взобралась на корму. Она не давала лодке наклониться, пока Боб вместе с Дэном вставляли кранец на место. Сделать это было довольно сложно и требовало немало усилий. Им нужно было крепко прижимать его пальцами, чтобы тот больше не отлетел. На протяжении этой работы, Боб свесился с одного борта, головой почти касаясь водной глади, заправляя носовую часть кранца. Дэни попросила его быть осторожнее. Дэн в это время крепил кранец в средней части катера. Затем Боб шагнул за спину своего тестя и начал работать ближе к Дэни. Внезапно он резко выпрямился и пошатнулся. Он взмахнул руками, словно пытаясь удержать равновесие. Лесли, сидевшая прямо за ним, решила, что он дурачится. Пенни и Дэн повернулись к нему. Они подхватили его, когда ноги его подкосились, и он рухнул на водительское сиденье. Губы начали лиловеть. «О, Боже, с ним что-то не так», — закричала Пенни. Она схватила его за запястье. «Пульса нет». Она повернулась к Дэну: «Попробуй ты». Дэн был полицейским, так что каждый год он сдавал тесты по оказанию первой помощи. Он попытался нащупать пульс на сонной артерии. Не желая, чтобы это услышали дети, он прошептал: «Нет пульса». Зажав Бобу нос, он попытался сделать тому искусственное дыхание. После пары выдохов, губы Боба начали розоветь, но Дэн знал, что без непрямого массажа сердца не обойтись. Дэни, следившая за тем, чтобы кранец снова не отвалился, услышала волнение на катере и краем глаза увидела суету. Она повернулась к остальным: «Что происходит?» В Пенни было всего 165 сантиметров роста и 52 килограмма веса, однако она нашла в себе силы подхватить 109 килограммов веса Боба под руки и опустить его вместе с Дэном на палубу, между водительским сиденьем и кормовой банкой. Она опустилась на колени, держа голову Боба в своих руках. Тем временем, Дэни в панике набирала 911. Дети стояли на носу лодки, всѐ время спрашивая: «С ним всѐ в порядке? С ним всѐ будет в порядке?» Лесли молилась, стоя рядом с детьми, глядя на то, как еѐ муж пытается оживить их зятя. Дэн раскинул ноги Боба и начал попытки его реанимировать. Сначала сто качков в минуту. Однако Боб не подавал никаких признаков жизни. Ни единого вдоха, а уши начали багроветь. Затем массаж вроде бы снова запустил дыхание. Дэн был уверен, что это как будто реанимировать утопленника, в какой-то момент глаза Боба откроются, и он вернѐтся к жизни. Дэни дозвонилась до службы спасения и объяснила оператору, что они только что миновали маленький городок рядом с Уинзором – Пьюс, но сказать точнее их местоположение она не могла. Она оглянулась вокруг, пытаясь не паниковать, но вокруг на берегу были только коттеджи. Оператор попытался успокоить Дэни, сказав, что они отследили местоположение телефона. Дэни отдала телефон матери, попытавшись найти ключи от катера. В зажигании их не было. Куда Боб их дел? «Где ключи?» – закричала она. – «Мне нужны ключи». Боба начало трясти, его голова болталась из стороны в сторону. Пенни не была уверена, что он сказал: «Я не могу дышать» или пытался что-то сказать Дэни, но какие-то непонятные слова сорвались с его губ. Дэни нашла ключи, провалившиеся между спинкой и сиденьем кресла, и попыталась завести катер. Как это сделать, она точно не знала, однако, она сумела запустить один мотор. Ликующим голосом она крикнула Бобу: «Да, я сделала это, Малыш. Всѐ в порядке, я завела катер». Пенни заплакала, увидев, как Дэни любит Боба.
    ТАФГАЙ: МОЯ ЖИЗНЬ НА ГРАНИ
    7
    Но ликование Дэни сменилось разочарованием, когда она поняла, что работает только один мотор. На одном моторе нельзя было набрать скорость. Только Боб знал, как обращаться с катером. Они медленно-медленно поплыли к берегу. Дэн вспомнил, что недавно слышал на радио беседу с медиками, и один из них сказал, что делать искусственное дыхание – это бессмысленная потеря времени. Вместо него рекомендовали сосредоточиться на непрямом массаже сердца. Кислорода в крови ещѐ достаточно и главная цель – доставлять его к мозгу, не давая тому умереть. Так что, Дэн не прислушивался, дышит ли Боб или нет. Главное – поддерживать кровоток до появления реанимации. «Давай, Боб, борись» – шептал Дэн сквозь сжатые зубы. Пенни обложила голову Боба холодными полотенцами и брызгала ему в лицо водой. Она всячески подбадривала Дэна: «Отлично, Дэн. У тебя получается». Хотя дети ничего не видели за спиной Дэна, они начали истерить. Лесли продолжала громко молиться и, в то же время, пытаясь определить их местоположение с помощью оператора 911. Но вокруг была только вода и никаких заметных ориентиров. Она не имела никакого понятия, где же они плывут. «Пожалуйста, скажите, откуда прибудет спасательная команда?» – умоляла она оператора. После этого, не в силах как-то помочь зятю, она схватила полотенце и начала размахивать им, пытаясь призвать кого-нибудь на помощь. Она заорала в трубку: «Ты знаешь, кто тут умирает на катере? Боб Проберт!» Спасательная команда смогла прийти на помощь только через 20 минут. Всѐ это время Дэн заставлял биться сердце Боба. Тем временем, один плотник из Эмервилля, Пит Крейг, сидел в теньке и слушал свой сканер. Он услышал, что Лесли упомянула имя Боба и позвонил соседу, у которого было свое судно Yamaha WaveRunner. Лесли услышала звук приближающегося судна и оглянулась. «О, Боже мой, кто-то пришѐл к нам на помощь». Молодой человек в ярком спасжилете осадил своѐ судно рядом с их катером. «Спасибо, Господи, Вы – доктор?» «Нет, Меня зовут Кай, я живу тут неподалеку. Мой сосед услышал вас на своѐм сканере. Чем я могу помочь?» «Я не могу запустить двигатели и я не знаю, где мы сейчас». – Ответила Дэни. Тогда Кай перепрыгнул на катер, а Дэни вскарабкалась на его судно. Он повѐл катер прямо к своему дому в Эммервилле, сказав Лесли, чтобы та вызвала туда медиков. Завести второй мотор он тоже не смог. Лесли теперь забеспокоилась ещѐ и о своѐм муже. Он был крепким сильным мужчиной, пятидесяти семи лет, но он уже пятнадцать минут без остановки пытался оживить Боба на сильной жаре. Заметно было, как он устал. По мере приближения к берегу, Дэн начал слышать сирены скорой помощи, а вскоре и увидел их, стоящих у дока. Но жизнь потихоньку покидала тело Боба. Его дыхание стало совсем слабым, а за пять минут до берега оно и вовсе пропало. Пенни стала хлестать Боба по лицу. «Я люблю тебя, Боб, мы любим тебя. Ты должен сделать это, просто посмотри на меня». Тьерни обняла Джека и Сару. Все трое рыдали. Они смотрели на своего отца, надеясь, что он вновь вернѐтся к жизни. Когда Пенни начала хлестать его, они отвернулись. Секунду спустя Тьерни вновь повернулась к отцу: «Папочка, я люблю тебя…» Еѐ плач отразился эхом по воде. На берегу спасатели быстро пришвартовали катер и дважды попытались оживить Боба электрическим разрядом дефибриллятора. Из-за моментально собравшейся толпы Дэн не мог видеть, что происходит, кроме того, что медики очень старались. Лицо Боба совсем посерело. Пенни не хотела оставлять его одного, но она всѐ ещѐ надеялась, что он вернѐтся. Кто-то отвѐл детей под тень деревьев. Пенни нашла их, обняла и сказала: «Давайте просто помолимся за вашего отца. С ним всѐ будет в порядке». Потом она пошла к Лесли и Дэни, стоящим неподалеку от медиков. На пути с ней тоже едва не случился сердеч
    БОБ ПРОБЕРТ, КИРСТИ МАКЛЕЛЛАН ДЭЙ
    8
    ный приступ. Еѐ вдруг охватила сильная дрожь и удушье. Лишь через несколько минут она смогла оправиться. Дэни расшагивала по пляжу как пантера, часто вставая на цыпочки, пытаясь разглядеть, что происходит на катере. Она пыталась вспомнить, когда они с Бобом последний раз занимались любовью. Давно, но не потому, что они не хотели или пропали чувства. Она была с дочерьми неделю за городом, потом вернулась на день, когда Боб улетел в Ванкувер на встречу. Когда он вернулся, она вновь уехала в загородный дом. Просто не было времени. У них просто не было достаточно времени. Дэни вошла в воду, пытаясь обогнуть катер. Ей нужно было, во что бы то ни стало увидеть или услышать что происходит. Внезапно у неѐ все потемнело перед глазами. Она очнулась под водой, и какой-то пожарный вытаскивал еѐ на берег. Она смогла встать, и он помог ей дойти до Лесли. Та взяла полотенце и начала сушить дочери волосы, как бывало, когда Дэни была ещѐ маленькой девочкой. Дэни посмотрела на нѐѐ и спросила: «С ним же всѐ будет в порядке, правда, мама?» Дэн стоял в воде у носа катера и ждал. Попытки спасателей оживить Боба продолжались около получаса, прежде чем его погрузили в реанимобиль и отправили в больницу. Остальным членам семьи также показали туда дорогу. На Боба нацепили кислородную маску, повсюду болтались какие-то трубки. Дэни подошла и слегка коснулась его, пока его грузили в машину. Дэн и Пенни забрали детей домой, а Лесли и Дэни поехали в больницу вместе с Питом Крейгом. Пока Дэни сидела в комнате ожидания, она думала о будущем. Она надеялась, что еѐ страх поможет Бобу. Может, он изменит своѐ питание, будет больше заниматься спортом. Одно оно решила точно, Боб будет проходить медобследование регулярно. Недавно он сказал ей, что он сдал анализ крови, но кто знает, было ли это правдой? Она намеревалась сесть с ним и предъявить ультиматум. Когда дело касается его здоровья, всѐ должно быть серьѐзно. Вскоре после их приезда, к ним вышли медсестра и социальный работник. Сердце Лесли ѐкнуло. Она вспомнила, как точно такой же дуэт с непроницаемыми лицами вышел к ним, когда в больнице умер их отец. Она обняла Дэни и усадила еѐ в кресло. Она знала, что следующим из палаты выйдет доктор. Пенни показалось, что прошла вечность, с тех пор как они повезли детей домой, а затем отправились в больницу. Когда они были всего в пяти минутах езды от неѐ, зазвонил телефон Дэна. Это была Лесли: «Он умер…»

    #7523

    Taf
    Участник

    ТАФГАЙ: МОЯ ЖИЗНЬ НА ГРАНИ
    9
    1
    КАК СКАЗАЛ ДОН ЧЕРРИ
    Тай Доми был мелким засранцем, и я подумал: «Почему нет?» Понимаете? Я не обязан был драться с ним, однако я сказал себе: «Хер с ним, поехали. Дам ему шанс, чѐрт бы его побрал». Он заявил мне: «Давай, Боб, Мачо Мэн хочет биться за титул». Он называл себя Мачо Мэн, как знаменитый рестлер. Я ответил: «Давай, ты, засранец, начнѐм». Ему повезло, когда он задел меня и рассѐк мне кожу прямо над глазом. Он не ударил, а просто по касательной оцарапал меня. Ссадина не болела и не причиняла никаких неудобств. Наша толкотня продлилась всего секунд тридцать, после чего помощники разняли нас, прежде чем началась настоящая махаловка. Когда он катился на скамью штрафников, он раззадоривал зрителей победным выбрасыванием рук вверх, изображая получение чемпионского пояса Позже, тренер Брайан Мюррей, спросил меня: «Какого хера ты теряешь своѐ время с этим мелким придурком Доми? Тебе нечего доказывать». «Да плевать». – Ответил я. – «Я дал ему шанс». «Ну, тебе лучше знать». Да, я дрался. Думаю, это и помогло мне пробиться в Лигу, потому что они видели, что я могу и играть и драться. Сейчас такое сочетание встречается редко. Парни, которые могут и драться и играть, подписывают контракты на большие деньги. Хотел бы я играть сейчас. Не просто из-за денег – я был бы счастлив. Многие против драк в НХЛ. Они говорят, что это инородная часть игры. Но, как говаривал Дон Черри: «Когда дерется Проби, видели ли вы, чтобы кто-то вставал со своего места и уходил за кофе?»
    БОБ ПРОБЕРТ, КИРСТИ МАКЛЕЛЛАН ДЭЙ
    10
    2
    НЕ ГОРЯЧИСЬ, ЭЛ
    У меня на ноге большая красная отметина. Я обжѐг ногу на прошлой неделе о выхлопную трубу моего байка. Всегда говорил детям: «Осторожнее, не обожгитесь, не касайтесь еѐ», а сам тогда вскочил на байк и забыл о ней. Я уже давно вожу мотоциклы и всѐ ещѐ, бывает, забываю о нагревшейся выхлопушке. Я купил первый мотоцикл в 1990 году – Кавасаки Вулкан 750, а потом, в 1991, взял по-настоящему быстрый дѐртовый байк. Первый Харлей появился у меня ещѐ спустя год и с тех пор я гоняю только на Харлеях. У моего отца тоже был мотоцикл той же марки, когда я был ребенком. Он был полицейским в Уинзоре и ездил на Харлее. Порой он заезжал домой и брал нас с собой, покататься. И он же привѐл меня в хоккей. Его звали Эл. Эл Проберт. Я не знаю, как он встретил с моей матерью. Знаю только, что они были уже не молодыми. Ему было тридцать шесть, когда я появился на свет. Маму звали Тереза Брэннаган. Родители отца были родом из Англии. Дед Джек был просто потрясный. Мы, бывало, проводили много времени у него дома, оставались ночевать и тому подобное. Мой старший брат Норм и я играли в лакросс. Папа Джек всегда приходил на наши игры. Мы как-то проиграли важную игру, и мой отец пришѐл ко мне после. Он был очень разочарован результатом и вылил на меня всю свою злость. Папа Джек отвѐл его в сторону и сказал: «Не горячись, Эл, Боб выкладывался в игре на полную катушку и игра ему по-настоящему удалась». Папа Джек всегда поддерживал нас. Он был счастливым человеком – очень счастливым и с ним всегда было весело. У моего отца всегда был драйв. Он был крутым. Меня он учил быть таким же, неуступчивым, сильным, мощным как бык, никогда не выказывающий слабость. Он провѐл три года в армейском запасе, после чего его отправили в Германию. После дембеля он направился прямиком служить в полицию. Копом он стал в 1954 году, ему было 25 лет. И он был примерно моих габаритов, 190 см роста и около 100 килограмм веса. Дед был гораздо меньших размеров, а бабушка и того меньше. И при этом у них был такой большой сын. Папа Джек умер в 1973 году, когда мне было восемь лет. Я помню те похороны. Вы же знаете, какие бывают дети в том возрасте. Мы не были особо огорчены тем, что он умер, так что мы сидели и веселились с братом на заднем сиденье нашей машины. Моей маме даже пришлось напомнить нам: «Дети, ведите себя приличнее. Вы едете на похороны вашего дедушки». Но мы не воспринимали эти слова. Это была первая смерть, с которой я столкнулся. Помню, я смотрел на него, лежащего в гробу и старался быть сильным. Я подошѐл к отцу и сказал: «Папа, смотри на меня. Я не плачу. Все плачут, а я нет». Но ночью я всѐ-таки плакал. Я не хотел плакать на людях, чтобы они не подумали, что я тряпка. Повзрослев, я понял, что это совсем не тот случай. Никто не подумает, что ты плакса, если ты заплачешь на похоронах. На тех похоронах что-то ещѐ произошло между моей матерью и женой брата отца и это было всѐ. Мы никогда больше не общались с нашими двоюродными братьями и сѐстрами. Я думаю, я похож на Папу Джека. Я любил веселиться. Хотя выгляжу я как мой отец. Говорят, что я больше похож на мою мать, но я думаю, что я похож на своего отца. Я вырос в южном Уинзоре на тихой улице в маленьком кирпичном домишке. Виржиния Парк Авеню. Поскольку это был тупик, мы играли в уличный хоккей целый день. Устраивали площадку прямо посередине улицы и сражались. В школе же успеваемость у меня была не очень. Я понимаю теперь почему. Потому что я больше любил всякие инструменты и приспособления. Когда я учился во втором классе, учитель включил электрический вентилятор и поднял лист бумаги. Он спросил: «Сколько человек думает, что вентилятор сдует этот лист с моего стола?». Все подняли руки, кроме меня. Потом он спросил: «А кто думает, что вентилятор втянет этот лист бумаги?». И я оказался единствен
    ТАФГАЙ: МОЯ ЖИЗНЬ НА ГРАНИ
    11
    ным, кто знал, что должно было случиться с листом бумаги. А вот сидеть в классе я совсем не любил и я не могу вспомнить ни одной прочитанной книги. Когда я проходил реабилитационный курс, мне поставили диагноз: «Синдром дефицита внимания с гиперактивностью», довольно распространѐнное явление среди подростков. В норвудской начальной школе я мог сидеть за партой и не слышать ни единого слова учителя. Я прокручивал в своей голове кино – кино о том, что я буду делать, когда прозвенит звонок. Просиживание штанов сводило меня с ума, мне нужно было чем-то заняться. Я всегда грыз ногти от волнения, но за целый день в школе я выгрызал их до мяса. После того, как я потерял передние зубы, я научился использовать боковые зубы. Адаптировался, так сказать. Мне было четыре года, когда я начал играть в хоккей. В организованную лигу я попал в пять лет, когда мой отец отвел меня на местный каток. Я влюбился в него. Я начал играть на позиции форварда – левого крайнего – и играл слева всю свою карьеру. Да, иногда я переходил на правый фланг, хотя у меня и левый хват, но никогда я не играл ни в центре, ни в защите. Ребята с улицы обычно ходили играть на пруд. В газете «Уинзор Стар» есть фото моего отца, шнурующего коньки моему брату. Он всегда помогал нам с коньками. Клал мою ногу на свою и зашнуровывал мои коньки. Я любил своего отца. Он не курил, но любил выпить пивка после работы. Пара пива в баре «Легион», может, джин-тоник, и я редко видел его пьяным. Раза два, да и то, он вполне контролировал себя. Он не был таким уж прям мачо. Обычно он хлопал нас с братом по спине и говорил чтото вроде: «Хорошая работа». Он был немногословен, но когда он говорил, лучше было его слушать. Иначе тебе доставалась затрещина. Помню, как-то я чересчур активно возражал ему, как вдруг – «Шлѐп». Я быстро осознал, что лучше его не доводить. Легкое шатание и звон в ушах – удовольствие не из приятных. У моей матери на случай моего непослушания имелась лопатка. Мне было десять лет и я был не из самых послушных детей, так что как-то я схлопотал ей по заднице. В тот же вечер, когда родители куда-то ушли, я распилил лопатку пополам маленькой пилой из набора, полученного в подарок на Рождество. Лопатка была угрозой, а я ликвидировал еѐ. И в следующий раз, когда она вознамерилась еѐ использовать, она начала на меня кричать. Я сбежал от неѐ в свою комнату, и она заперла меня в ней. Отца не было дома, и я расплакался. Она почувствовала себя виноватой и выпустила меня, дав печенье. И опять я быстро понял, как устроить хорошее шоу и управлять своей мамой с малых лет. Мой отец был олдскульным полицейским в Уинзоре. Он творил уличное правосудие с помощью своей дубинки. Его уважали. Я вспоминаю, как он приходил домой с работы, побывав в драке. Однажды он утихомиривал массовую потасовку в баре и один из его локтей был весь в порезах. Я считал, что это было так круто. Знаете, если бы я не стал хоккеистом, я мог бы стать полицейским. К тому же, я и так имел с ними много дел. Однажды, когда я был в восьмом классе, мы с приятелями, Тони ДиКокко и Дэйвом Кантагалло, резвились в школе. На полном ходу мы неслись по холлу школы, я – впереди, Тони за мной, а когда к двери подбежал Дэйв, он врезала ему прямо в лоб. Рассечение было ужасным, повсюду кровь, как у рестлеров. В итоге его увезли в больницу и наложили швы. Меня и Тони вызвали к директору, и я думал, что отец всыплет мне по первое число, но он не сказал ни слова. Отец, бывало, приводил нас в полицейский участок и устраивал тур, показывая камеры и закрывая нас внутри. Мы ходили к его другу и стреляли из ружей. У отца было много оружия, штук двадцать стволов или около того. После его смерти мама продала их все напарнику отца за 2500 долларов. Я до сих пор злюсь на неѐ за это. Это же было круто – иметь свою коллекцию оружия – мне было тогда 17, а Норму – 18. Там был «Люггер», который его дядя привѐз со Второй Мировой, четыре помповика Ли-Энфилд, Магнум 57 и пара сорок-пятых. Еще была пара короткоствольных Детектив Спешл – полицейская версия Кольта.
    БОБ ПРОБЕРТ, КИРСТИ МАКЛЕЛЛАН ДЭЙ
    12
    Отец часто брал меня с собой на игры Ред Уингс. У него был приятель, Пэт Д’Амор, владелец строительной компании. Отец присматривал за его собственностью в свободное время. В знак благодарности Пэт давал ему билеты на хоккей. В то время в Олимпии было не слишком безопасно. В 1976 году одного бизнесмена, шедшего после игры в теннис к своей машине, застрелили на парковке. Охранники уходили домой и выключали свет на парковке, даже они не хотели находиться около Олимпии поздно ночью. Когда мой отец водил меня и Норма на игры, он брал с собой короткоствольный .38. Он пересекал границу с ним под ремнѐм. Он распахивал куртку, показывал свой значок полицейского и говорил: «Я на хоккей». После игры, когда мы шли к машине, он держал пистолет в руке. Мы с Нормом чувствовали себя в полной безопасности. Наш старик не собирался никому позволять докопаться до нас.
    ТАФГАЙ: МОЯ ЖИЗНЬ НА ГРАНИ
    13
    3
    ЗДОРОВЯК С УМЕЛЫМИ РУКАМИ
    Мне нравилось думать, что я хороший распасовщик. Но это было и проблемой. Много раз вместо броска по воротам, я отдавал пас. Мне просто нравилось помогать другим. Ничто не сравнится с видом одноклубника, который забил гол с твоей передачи. У меня были хорошие тренеры, которые знали, что я могу играть. Многим не выпадает такой шанс. Я уверен, ты хорош настолько, насколько этого хочет твой тренер. А у меня был ещѐ и драйв – я так думаю. Это всѐ и помогло мне пробиться в НХЛ. Я видел многих, имеющих талант, но у которых не было этой жажды игры, драйва. Рик Кранкер был моим тренером в миджетах. Мировой мужик. Я иногда встречаю его в городе. В возрасте от 10 до 13 лет, я всегда был одним из лучших игроков в команде. Мне повезло ещѐ и в том, что я был всегда намного выше других ребят. Мало кто мог сравниться со мной в росте, так что я всегда был среди двух или трѐх лучших игроков команды. И мне это нравилось. Единственное, меня бесил мой размер ноги. Всегда выводили из себя эти здоровенные лапти. Я всегда покупал обувь на размер меньше и ходил в ней. Сейчас-то уже мне на это плевать. Мой брат Норм, на год старше меня, тоже играл вместе со мной. Его задрафтовала Уинзор Спитфайерс, главная местная юниорская команда. Она же и стала концом его хоккейной карьеры. Просто не повезло – оказался в ней не в то время. Спитфайерс были по-настоящему хорошей командой тогда. Они пробились в финал ОХЛ. А брат не получал много игрового времени. В любой бы другой год он играл бы гораздо больше, но не тогда. Он отыграл год в Сент-Клер Колледж из Уинзор, но это было всѐ. Думаю, это было стало для него ударом, когда он не смог закрепиться и там. И у него тоже начались проблемы с выпивкой и наркотиками.
    Я начал выпивать уже давно. Впервые я напился в 14 лет. Мы были с семьѐй на празднике у моей тѐти в Мичигане, и мой отец прихватил домой кулер, набитый пивом – американское пиво в банках, разных сортов. «Шлитц», «Бадвайзер», «Пабст Блю Риббон». Я втихаря вытащил их, решив попробовать на вкус. Выпил одну и ничего. Потом ещѐ одну и ещѐ. Выпив примерно пять банок, я почувствовал сначала легкое опьянение, а потом меня накрыло по полной. Я был такой: «Зашибись мне дало», но я знал, что мне лучше лечь в постель, прежде чем кто-то спалит меня шатающимся или валяющимся на полу. Полагаю, я облевал всѐ вокруг в ту ночь. Моя мать пришла меня будить с утра и ужаснулась. У меня до того проявлялась иногда аллергическая реакция на рыбу, так что я обвинил во всѐм тунца. Быстро придумал отмазу, что я ужинал у приятеля, а они добавили тунца в макароны с сыром. Мать купилась на мою выдумку, так что после этого, она всегда беспокоилась обо мне, чтобы я не ел много тунца. Мне повезло ещѐ и в том, что я легко мог бы захлебнуться в собственной рвоте. Выпить пивка стало потом регулярным занятием. У меня был высокий порог сопротивляемости алкоголю. Отец обычно сидел внизу, смотрел телик, мать спала, а я прокрадывался в гостиную или на задний двор и пил пиво. Обычной дозой было 4-6 банок. Я прятал пустые банки, а на следующий день выкидывал их. Мне нравилось состояние опьянения. По-настоящему нравилось. Я начал зависать на вечеринках, искать приятелей, которые тоже были не прочь выпить. Сначала, нажравшись на выходных, я не мог снова пить еще недели три. Но потом промежутки между пьянками становились всѐ короче и короче. Каждые выходные, а потом и дважды в неделю я напивался. В то время это не вредило моим занятиям хоккеем. Главное, не пить перед игрой. После? Без проблем. Может, даже за день до игры. Когда ты молод, всѐ выветривается из тебя уже на следующий день. Помню, отец очень разозлился, когда узнал об этом. Но после
    БОБ ПРОБЕРТ, КИРСТИ МАКЛЕЛЛАН ДЭЙ
    14
    того как мой брат Норм вдребезги расколотил машину, после одной из вечеринок, мои похождения не казались такими уж ужасными. Как-то одной ночью, мне было лет шестнадцать, я возвращался домой после зажигалова. В противоположном направлении мимо проехали копы. Внезапно я ломанулся через ближайший двор. Они заложили полицейский разворот и начали гнаться за мной. Перепрыгнув пару заборов, я помчался к школе, надеясь укрыться там, потому что машина не смогла бы пробиться сквозь траву. Но они вызвали подмогу и окружили меня. Усадив меня в машину, они допросили меня и им пришлось отпустить меня. Было прикольно на самом деле – в чѐм они собирались меня обвинить? В беге по улице? А я и сам не знаю, почему я побежал. Может, своеобразный бунт против власти. Сейчас бы за это меня, скорее всего, подстрелили бы из «Тазера». Мне доставалось «Тазером» и, скажу я вам, лучше сначала подумать о том, что собираешься делать.
    Мне было на многое насрать в то время. Я завалил половину экзаменов в девятом классе, а мои оценки упали ниже среднего. Мне удавалась только игра в хоккей. Я играл крайнего в своей миджет-команде, «Клуб 240» и уже привлѐк к себе некоторое внимание. 187 сантиметров ростом и 97 килограмм веса и продолжал расти. К тому же неплохо играл. Я мог оттеснить соперника, хорошо управлялся с шайбой, и результативность была на уровне. Для меня лучшим в хоккее была моя команда, одноклубники. Я не был таким уж серьѐзным, как стоило бы. Я никогда не оттачивал своѐ катание и не загонял себя тренировками вне льда. Когда мне было 16, мы отправились на турнир в Ванкувере. Это было весьма насыщенное событиями путешествие. Я нарушил закон, лишился девственности с девушкой старше меня и заставил некоторых скаутов обратить на меня внимание. Я изготовил фальшивые удостоверения личности для всех парней, так что мы могли набирать столько бухла, сколько захотим. Это было весьма занятно, с учѐтом того, что раньше не было компьютеров. Я достал все необходимые инструменты в магазине рукоделия. Я вписал на каждом удостоверении имя, провѐл линию для подписи, добавил фотографию, вытиснил слово ALBERTA поверху, раскрасил его в красный цвет и добавил рост и вес владельца. Затем я заламинировал их и они стали выглядеть как настоящие студенческие удостоверения. И нас ни разу не спрашивали о возрасте, ни разу. Это было круто. У меня были умелые руки. Не то, чтобы прямо мастер хоть куда, но кое-что умел. Поддельные удостоверения позволяли нам покупать выпивку и торчать в барах. Мы веселились с девчонками, стоявшими на углу нашего отеля. Думаю, им нравились безбашенные парни. Одна из них была прелестной блондиночкой. Несмотря на ее некоторую грубость в общении, я находил еѐ интересной. Она стала первой девушкой, которой я когда-либо видел обнажѐнной. Скинув трусики, она протянула мне презерватив. Я видел фотографии голых женщин – у отца была нычка с журналами – но сейчас всѐ было во плоти. После я вышел от нее, показывая своим товарищам большой палец, но, на самом деле, всѐ прошло довольно неуклюже. И я не заплатил ей. У меня и денег не было, да и она не была проституткой. В турнире участвовало несколько хороших команд, но пиво и секс, похоже, помогли мне, потому что я был избран левым нападающим в первую команду лучших всего турнира. Скауты навострили уши и в следующем году, в 1982, меня задрафтовала молодѐжная команда Брентфорд Александерс. В ознакомительном лагере Александерс я весьма нервничал. Все остальные игроки были такими положительными, прямо образ пиши. Но как только уехали родители, мы сразу же запалили громадный костѐр и опорожнили несколько бочонков пива. Гора упала у меня с плеч. Моего отца хватил удар в 1981. Я был дома, как и моя мать, когда отец вернулся с работы. Сгусток крови закупорил одну из его артерий и у него начались проблемы с речью. Моя мать закричала мне: «Бобби! Бобби! С отцом что-то не так!»
    ТАФГАЙ: МОЯ ЖИЗНЬ НА ГРАНИ
    15
    Ему парализовало левую сторону тела и он никогда не смог полностью восстановиться. Я старался как-то избегать его после этого и всегда чувствовал себя виноватым из-за этого. Мы не приводили домой друзей, потому что не хотели, чтобы его видели таким. Он был слаб и с трудом говорил и ходил. От него осталась лишь тень прежнего Эла, сидевшая перед телевизором. Он злился на себя и печалился одновременно. Думаю, это из-за того, что он всегда учил нас, что слабость – это непростительно. Год спустя у него случился ещѐ удар. На больничной койке он выглядел совершенно больным и исхудавшим, с посеревшим лицом и мертвенно-бледными губами. Он поспрашивал меня о Брентфорде, сказал мне заточить коньки и постричься. Через пару часов он впал в кому и умер. Я не плакал. Через день после его похорон я отправился в ознакомительный лагерь. Я читал миллион раз, что все мои проблемы были из-за моего отца, Эла, умершего, когда мне было 17. Люди же всегда ищут какую-нибудь причину. Но это не было правдой. Я никогда не мог прийти к какому-то единому выводу относительно моих проблем. Говорят, что у меня синдром Мерилин Монро – боязнь успеха. Или я не мог справиться с популярностью. Но это полная чушь, потому я начал выпивать задолго до того, как я стал популярным и задолго до смерти отца. Просто так случилось, что когда всѐ идѐт хорошо, я обычно праздновал это, а в итоге я пристрастился к веселью. Я никогда не любил останавливаться на полпути, вы понимаете, о чѐм я? Зачем тормозить на полдороге? Давай, до конца. В тот год я жил в доме у одной семьи. Наш вратарь, Аллан Бестер, игравший потом за Торонто Мейпл Лифс, жил вместе со мной. Хозяйке дома было лет 30, а ему мужу уже немногим за 40. Первый год там выдался просто ужасным. В свои семнадцать лет я уже крепко поддавал. Мне нравилось быть всегда, если не пьяным, то хотя бы выпивши. Без выпивки я был довольно скромным, а алкоголь помогал мне преодолевать любое смущение. Я мог без проблем заговорить с девушкой. Вскоре это стало зависимостью. Я не мог остановиться на одной-двух кружках пива. Вот выпить двенадцать – было в самый раз. Способствовало этому ещѐ то, что у нас была не обычная работа с 9 до 17. Два часа утренних тренировок, а после обеда можно было уже начинать расслабляться. На завершающей сезон вечеринке я сцепился с кем-то в баре, заработал рассечение, на которое пришлось накладывать швы в больнице, после отправился ещѐ в один бар, а в итоге привѐл домой официантку. Я еѐ спрятал в подвале дома, в котором жил, и вечер закончился сексом. На утро я проснулся и услышал, что хозяйка занялась стиркой. Вместе с официанткой нам пришлось прятаться под грудой старых матрасов. В голове билась мысль о том, что если нас засекут, то ничем хорошим это не кончится. После того, как хозяйка поднялась наверх, развешивать выстиранное, я тихонько провѐл официантку через заднюю дверь. Ей было около 21 года тогда, высокая, белокурая, просто прелесть. Почему же она снизошла до меня? Может, из-за жалости. Я был весь забинтован, покрыт всяческими царапинами – идеальный вариант для жалости. И я никогда не умел говорить комплиментами и знакомиться с девушками. Разве что из-за моих густых черных волос с завитушками. Как я уже сказал, я вывел еѐ из дома и уже думал, что всѐ в порядке, меня не спалили. Однако, хозяйка, похоже, услышала что-то. Она выглянула в окно и увидела уходящую девушку. Тут же прискакав ко мне, она начала на меня кричать. Я косил под дурачка: «Какая девушка? О чѐм вы говорите?» Она позвонила мужу и, когда он пришѐл домой, они известили об этом случае и команду. Руководство команды объявило мне, что раз уж сезон окончен, то меня отправляют домой. Моей матери пришло письмо от хозяина дома, в котором я жил. В нѐм он рассказал, что сам бывший алкоголик и что, по его мнению, у меня есть проблемы с выпивкой и мне нужно помочь преодолеть их.

    #7524

    Taf
    Участник

    БОБ ПРОБЕРТ, КИРСТИ МАКЛЕЛЛАН ДЭЙ
    16
    Сейчас я и сам думаю, что я тогда был алкоголиком. Когда мы только начали покупать пиво, нам хватало упаковки на четверых. А потом, когда появились упаковки по восемнадцать банок, мы делили еѐ уже на двоих. Позже мы стали брать по двенадцать банок на одного. Так что, к восемнадцати годам я выпивал по 12 банок пива в день, но мог и по шестнадцать, не особенно пьянея. Обычно мы соревновались в том, кто больше сможет выпить. Я всегда побеждал. Мои габариты помогали мне в этом. В 17 лет я был уже 190 сантиметров ростом и весил более 90 килограмм. Здоровый парень, который мог перепить любого. Это было круто. В первый мой год в юниорах меня не допустили к игре. Наш тренер Дэйв Дрэйпер, по прозвищу Зиппи, пронюхал что-то о наших экспериментах со спиртным. После этого, меня и ещѐ одного форварда, Терри Маки, отправили домой. Терри и я отрывались с несколькими девчонками. Они были клеевые, но кто-то заложил тренеру, что они курят травку. Я же никогда не был особым любителем травы. Меня можно было дисквалифицировать за многое другое, но за траву??? Но тренер не желал слушать никаких оправданий, говоря, что ему хватит. Я отправился назад в Уинзор, крепко отметил свое возвращение и неделю спустя вернулся в Брентфорд. К этому времени я появлялся в школе только чтоб погулять с девчонками или же встретиться с друзьями. Я провалил почти все экзамены – даже не открывал учебников и редко появлялся в классе. Зиппи поставил меня перед выбором – или школа или с самого ранья на лѐд. Я забил на учѐбу и в 9 утра уже катался на льду. Я так и не окончил старшие классы школы. В тот год у меня случилась и первая, по-настоящему успешная, драка. Я сцепился с тафгаем из Кингстона, мне удалось удачно попасть, и я свалил его. И пошѐл слух по всей лиге Онтарио, что я крутой парень. Я не из тех людей, которые вечно чем-то недовольны и раздражены. Чтобы вывести меня из себя, нужно очень постараться. Но когда меня выведут, берегитесь, я становлюсь весьма злым, а если я достигну точки кипения, то знайте, у вас будут бооольшие проблемы. Я стал замечать, что у меня появилось больше пространства на льду, так что я взял на себя ответственность выучиться искусству драки, ради защиты моих одноклубников. Так я и получил своѐ амплуа на площадке. Мне повезло ещѐ и с моим ростом. Я был почти самым высоким в лиге и с длинными руками. Я мог удерживать соперника на расстоянии, не давая ему ударить меня. Развивая мою технику ледовой потасовки, я использовал своѐ преимущество в длине рук. Мне нравилось ухватить противника за свитер или плечевой щиток и удерживать его так. Затем я отклонял и голову назад, так что он не мог ударить меня. После этого я начинал бить его, а он не мог ответить, потому что был слишком далеко от меня – на расстоянии моей вытянутой руки плюс еще несколько дюймов выигрывалось за счѐт отклонения головы. Правда, я частенько забывал об этом способе драки. Намереваясь скинуть краги, я обдумывал план действий, однако, когда дело доходило до потасовки, все задумки улетучивались и я действовал по обстоятельствам. Драки были частью моей игры. Они стали моим пропуском в большие лиги. Мне надо было что-то противопоставить тем, кто катался лучше, чем я. Парни были не такие уж габаритные, зато более быстрые и способные, чем я. Так что, ледовые поединки стали необходимым дополнением, позволявшим мне получать больше игрового времени. Передние зубы я потерял, отыграв первый сезон в юниорах. Не в драке, нет. Я приехал домой на пару дней и вышел погонять с друзьями шайбу. Мой сосед, Рон Санко, отпасовал мне, я неуклюже двинул клюшкой и зарядил ее стержнем себе в рот. Один зуб вылетел, второй сломался наполовину. Это была просто жесть, ведь я только вернулся домой. Я собирался зайти в школу на следующий день, зависнуть с друзьями и тут вот такое. Первый сезон в юниорах я закончил с 12 голами, 16 передачами и 133 штрафными минутами в 51 игре. Мы финишировали четвѐртыми в дивизионе Эммс – названном по имени бывшего ГМ Бостон Брюинс, который владел молодѐжными командами в Барри и Ниагара Фоллс и подписал Бобби Орра. Четвѐртое место выходило в плэйофф, так что я ещѐ в восьми играх на
    ТАФГАЙ: МОЯ ЖИЗНЬ НА ГРАНИ
    17
    вылет забил два гола, отдал две передачи и отсидел 23 минуты на скамье штрафников. Мы проиграли в полуфинале дивизиона Су Грейхаундс. В том июне, на драфте НХЛ, генеральный менеджер Детройта Джимми Девеллано, выбрал меня — в третьем раунде, сорок седьмым. Он сказал, что решил выбрать меня после того, как увидел мой удар сопернику прямо над его рукой, удерживающей меня. Интересовалась мной ещѐ Филадельфия, но достался я всѐ-таки Красным Крыльям. Я не мог поверить в это. В драфте ОХЛ меня выбрали только в седьмом раунде. Джимми Ди считал меня игроком типа Кларка Гиллиса – здоровяк с умелыми руками. Он был единственным, кто не скрывал своего желания заполучить меня. Думаю, он сочувствовал мне из-за смерти моего отца. Ещѐ одним поводом, по моему мнению, была перестройка команды. Детройт набирал народ на перспективу, давая болельщикам надежду. В 60-х годах они четырежды доходили до финала кубка Стэнли, но в 70-е их называли «Мертвецами». Человек по шестьсот зрителей на игре считалось удачей. За семнадцать сезонов с 1966-67 по 1982-83, Крылья играли в плэйофф всего два раза. В 1983 году у Ред Уингс появился новый владелец, Майк Илич и тогда же у них выдался отличный драфт. Четвертым номером драфта они выбрали Стиви Айзермана, во втором раунде правого крайнего Лейна Ламберта, в третьем раунде ушѐл я, в пятом к ним добавился левый нападающий Петр Клима и правофланговый игрок Джо Кошур, а в десятом они получили Стю (Комбайна) Гримсона. Джимми Девеллано затем выпустил большинство задрафтованных Детройтом игроков пообщаться с прессой. Крыльям очень требовалась реклама. Когда Стиви, Джо, Клима и я начали играть за них, многие игроки из команды не могли пристроить свои бесплатные билеты, потому что не было желающих. Я стоял позади Стиви. Он был почти на пятнадцать сантиметров ниже и на 20 килограмм легче. Он был очень серьѐзен. При взгляде на него вы сразу понимали, что такого как он, никогда не встретишь соседом по тюремной камере или весело обсуждающим своѐ похмелье. Но было в нѐм нечто, что мне нравилось. Прикоснуться к этому нельзя, но у него было качество, присущее лишь избранным, заставляющее сражаться за него. Может быть, это называется способностью быть лидером.
    БОБ ПРОБЕРТ, КИРСТИ МАКЛЕЛЛАН ДЭЙ
    18
    4
    МНОГИЕ ЗАНИМАЛИСЬ ЭТИМ
    То, что вас выбрали на драфте, вовсе не означает того, что вы будете играть в НХЛ. Я вернулся в юниорскую команду на следующий год. Я не думал, что я буду жить у тех же хозяев, что и в мой первый год, однако тренер заставил меня позвонить им и извиниться, и они приняли меня обратно. Однако продолжалось это не долго. Я заявился домой сильно пьяным, после вечеринки новичков и хозяева позвонили в команду. Мне пришлось переехать к владельцу Александерс, Джеку Робилларду. И не мне одному, вместе со мной к нему поехал ещѐ Боб Пирсон. У Джека был отличный дом – бассейн внутри и на улице, просто огромный дом на огромном участке. У него были все игрушки для старшего школьного возраста, снегомобили и машины, на которых мы могли кататься. Это было обалденно. К тому и он, и его жена редко бывали дома. В доме у них ещѐ жила смотрительница, так мы все вместе приглядывали за домом. Нет, я не спал со смотрительницей, но однажды я переспал с хозяйкой. Это она заарканила меня, а еѐ муж так и не узнал об этом. У неѐ были красивые большие глаза, но она была слегка полноватой, с широким задом. Она постоянно всѐ поддевала меня: «Давай, большой мальчик, почему бы тебе не позаботиться обо мне?» В итоге, я как-то поддался на ее намѐки, поднялся к ней в спальню, где она лежала на кровати. Всѐ началось с обжиманий и в итоге всѐ закончилось сексом. После этого я заволновался: «Какого чѐрта я делаю?» Я беспокоился о том, как бы об этом не узнал еѐ муж. Он был неплохим парнем. Дальше всѐ стало ещѐ хуже. Она начала меня постоянно донимать, вновь пытаясь сделать так, чтобы мы остались дома одни. В итоге, мне это надоело и я, типа, спихнул еѐ своего другу, тоже не дураку выпить. Он начал за ней ухаживать, комплименты и всѐ такое, так что они стали любовниками. Я был только рад этому, потому что она меня реально напрягала. Ещѐ один хороший приятель тоже спал с хозяйкой дома, в котором он жил. В юниорах такое часто случается, молодые парни трахают хозяек. Сейчас это тоже случается. У пары, которую я знаю, жило двое игроков и жена начала спать с одним из них. А еѐ муж был особо не против. Я рассказал об этом своей жене, и она спросила: «Может мы тоже в следующем сезоне пустим к себе на постой пару игроков Спитфайерс?
    У нас была жесткая команда. Тодд Фрэнсис был бойцом. Шейн Корсон умел махать кулаками. Помимо них был ещѐ я и пара других драчунов. Очень мощная, силовая команда подобралась. Шейн был первым номером драфта в 1983, когда его выбрал Брентфорд. Той осенью он нарисовался в кемпе на новѐхоньком Камаро Z28. Понтов в нѐм было выше крыши, так что однажды, после тренировки, Тодд насрал ему на капот. Мол: «Слышь, чувак. Ты – мудак. Не хер понтоваться». Насрал на новую машину, прямо на капот. Шейн так и не узнал, кто это сделал. И это, конечно же, не поумерило его понтов. Он разозлился, но всего лишь посмеялся над этим. Он вытер капот сам, парой бумажных полотенец, с таким видом: «Ха, мудачье, подождите, я найду того, кто это сделал». Обычное поведение Шейна. Хотя после мы были в хороших отношениях. Игра в том году нам удавалась. Обычно на наши игры приходила пара сотен человек. Болельщики хорошо относились ко мне, зато Тренер Дрэйпер постоянно втирал мне, что пора перестать пасов, надо самому бросать по воротам. В нашей пятой игре, 1-го октября 1983 года против Ошава Дженералс, я сравнял счѐт в последние пять минут игры. За год до этого Генералы пробились в финал Мемориал Кап против Портланда. Главной звездой у них был Дэйв Гэнс, который в НХЛ сыграл всего ничего, за Лос-Анжелес, но в сезоне 1983-84 он набрал 132
    ТАФГАЙ: МОЯ ЖИЗНЬ НА ГРАНИ
    19
    очка. За них ещѐ играл Дэн Грэттон, выбор Лос-Анжелеса в первом раунде в 1985 году, который также не снискал лавров в Главном Шоу. Всего семь игр в НХЛ. Джон Маклин отыграл часть сезона за Нью-Джерси. По завершении карьеры у него было более 400 голов в НХЛ. Вратарь Кирк МакЛин был неповторим. Пятнадцать лет в НХЛ, вышел с Ванкувером в 1994 году в финал кубка Стэнли. И них был ещѐ Майк Стерн. Я и он были примерно одинаковых габаритов и с похожими результатами. Он завершил сезон с 76 очками и 118 минутами штрафа, а я набрал 73 очка и 189 штрафных минут. Я играл в звене с Тоддом и Шейном. В тройке у нас была неплохая «химия». Три больших форчекера: Шейн – 187 см, 82 кг и Фрэнсис – 183 см, 97 кг. Мы не давали соперникам выйти из их зоны. 28 октября мы играли с Беллвиль Буллс. С ними у нас всегда было острое соперничество. Я уже забил к тому времени семь голов и пару раз неплохо подрался. Мы вздули их 4:2 и испортили им Хеллоуин. Помню одного игрока, вроде бы Али Буторац, защитник. Он не был высоким, зато был весьма крепким. Он катился вдоль нашей скамейки, когда начал что-то высказывать нам. Это требовало большой смелости, потому что мы были злобной командой. Но и Беллвиль был неуступчивой командой, так что такие выпады могли позволить себе только они. Двое наших – Роб Моффат, здоровый защитник, но не любитель драк и правый крайний Дуг Стюарт, сграбастали Бутораца и повалили на лавку, устроив ему чудо-карусель. Роб харкнул ему в лицо. Беллвиль в полном составе помчался на выручку, Тодд повернулся ко мне со словами: «Давай наваляем им» и спрыгнул на лѐд, со мной и Шейном позади. Мы неплохо провели тогда время, даже наш вратарь, Крис Пуси, покинул свои ворота, покатившись на рандеву с их кипером, Крейгом Биллингтоном. Но нас было меньше, так что трое беллвильцев били одного Тодда. Они лупили его в стиле мафии – двое держат, третий бьѐт его. В итоге, он оказался в госпитале, с травмой глаза. Восемь наших удалили до конца игры, так что оставшиеся полчаса мы доигрывали в двенадцать человек. Мы всѐ-таки выиграли игру, и, думаю, та драка сплотила нас как команду. Перед следующей игрой адреналин бурлил в моей крови. Хотелось сделать что-то запоминающееся. Игра была в Уинзоре, и я забил пару шайб Спитфайрам. Но вели мы с разницей всего в одну шайбу, так что я устроил заварушку прямо на следующем вбрасывании, так чтобы они точно не отыгрались. Моего соперника пришлось уводить со льда, самостоятельно катиться он не мог. А я был крут, в драке лишился свитера и ехал на скамейку с голым торсом. Моя семья и друзья просто сходили с ума. В следующей игре с Садбери Волфс я записал на свой счѐт первый хет-трик. Хотя Зиппи всегда ругал меня за то, что я всегда играл слишком близко к воротам соперника, но я считаю, что это не было таким уж криминалом. Я еще поработал над щелчком и 9 декабря забросил победную шайбу в овертайме, броском с 8 метров. Всего очко отделяло нас от первого места в дивизионе Эммс. Когда всѐ идѐт хорошо и уверенности в будущем хватает, я это праздную. Бесплатные напитки и женское внимание нам было всегда обеспечено. Помимо Корсона, Стюарта и меня, за нас играл ещѐ Майк Миллар, забивший 50 голов в том сезоне, а затем поигравший в НХЛ за четыре команды и завершивший карьеру в Европе. Из будущих нхловцев у нас был ещѐ Брюс Белл, отыгравший несколько лет в НХЛ, в основном за Квебек и Сент-Луис. 35 голов – это отличный результат для тафгая, так что меня выбрали в команду дивизиона Эммс в матче Всех Звезд ОХЛ в городе Гельф. Помимо меня в команде оказались Белл и наши вратари Бестер и Пуси. Наш тренер Дэйв Дрэйпер был тренером команды Эммс. Я был весь в нетерпении перед игрой, а в этом состоянии я становлюсь очень беспокойным. За день до игры, мы отправились в бар в кампусе Университета Гельфа – все, кто должен был играть, были там. Ну и паре игроков пришлось помочь оттуда уйти. Белл и я жили в одном номере и мы, то ли не услышали звонка на подъѐм, то ли его вообще не было, в итоге опоздав на утреннюю раскатку. На тренировку мы успели, но фотосессию пропустили. Думаю, Тренер Дрэйпер
    БОБ ПРОБЕРТ, КИРСТИ МАКЛЕЛЛАН ДЭЙ
    20
    разозлился на нас. Он пришѐл к нам в номер и заявил, что планирует исключить нас из числа участников матча. Зиппи был отличным, честным мужиком. Он редко выходил из себя. Он посоветовал нам отправиться на неделю домой и всерьѐз задуматься, что мы собираемся делать дальше, ведь мы оба были задрафтованы в НХЛ. Мы должны были осознать, насколько мы облажались. Он добавил: «Пусть ваше возвращение станет для вас новым стартом. Я просто хочу, чтобы вы играли и не искали себе неприятностей». После этого он ушѐл, ему нужно было еще сделать пару звонков. Это было плохо. Джимми Ди из Ред Уингс должен был присутствовать на игре и скауты из Квебека, посматривающие на Брюса. Вдобавок, на игру выехала моя семья. А Зиппи, тем временем, позвонил Шейну Корсону и ещѐ одному нашему одноклубнику, Джону Мелинбруксу. Они и заменили нас в составе. Зиппи также отстранил от игры Джима Мэйна из Гельфа, заменив его на одноклубника Тревора Стинбурга. Джимми Ди был в ярости. Он сказал, что задрафтовал меня, потому что видел мой потенциал, даже несмотря на не впечатляющие показатели моего первого года в юниорах. Он не мог поверить, что я так глупо просрал свою возможность поиграть за Уингс и выставил его на посмешище. А Зиппи решил, что урок стоит продлить и отправил меня домой ещѐ на неделю. Мы завершили сезон на втором месте, в двадцати пяти очках от Китченера. В плэйофф мы вновь скрестили клюшки с Су Грейхаундс и снова уступили. Я был третьим бомбардиром команды (35 голов, 38 передач, 73 очка в 65 играх). Лидерами были Миллар (50 – 45 – 95) и новичок Джейсон Лафренье (24 – 57 – 81). Несмотря на то, что я был дисквалифицирован, Детройт пригласил меня в тренинг-кемп, летом 1984-го. Дальше этого дело не пошло, я по возрасту еще год мог играть в юниорах, туда-то меня и отправили. Летом Александерс переехали в Гамильтон, сменив название на Стил Хокс. Дрэйпер оставался тренером. Он знал многое об игре, хороший учитель для будущих профессионалов. К нему всегда можно прийти и поговорить по душам, он никогда не выказывал неудовольствия. Я беседовал с ним несколько раз тет-а-тет, и он посоветовал мне изменить себя, потому как я толкал некоторых на неверный путь. Он собирался слегка подзатянуть гайки. Он слышал о дерьме на машине Корсона и не хотел, чтобы подобное повторилось. Он также запретил посвящение новичков. Порой новичков запирали голыми в туалете автобуса или им приходилось играть в перетягивание каната на привязанных к членам шнуркам от коньков. Глупо, но это было традицией. Все бреют себя с головы до пят, когда попадают в юниоры – я брился, даже Гретцки брился – и теперь Зиппи хочет избавиться от традиции. Я поспорил с ним на этот счѐт, однако он предупредил, что не допустит обривания новичков и что он надеется, что отстранение от Матча Всех Звѐзд пошло мне на пользу и я стал более ответственным. Первые четыре игры нового сезона я еле передвигался по площадке. Я старался стать серьѐзным, не зависая по ночам в барах. Но, на вечеринке новичков, все обожрались, и мы решили вновь вернуться к традиции обривания. Закончилось всѐ ожесточѐнной перепалкой с тренером, после чего меня отправили домой. По этому поводу я особо не парился, разве что мне не понравилось, что он высказался обо мне в прессе. Спортивному редактору Брентфорд Экспозитор Теду Биру он заявил, что собирается подыскать мне новую команду: «Мы много от него натерпелись за эти годы. Терпению пришѐл конец». Я читал эти старые статьи и думал: «А вот тренер, который говорит всякую херню о своѐм собственном игроке, девятнадцати лет от роду». Джимми Ди он сказал, что я нарушитель спокойствия и ему по барабану, что я делаю, но в Гамильтоне меня больше не будет. Джимми Ди вовсе не улыбалось видеть меня без дела, теряющим понемногу форму и влипающим в неприятности. Он решил подписать со мной профессиональный контракт, пока я ожидал трейда в другую юниорскую команду. Я нанял Донни Михана своим агентом и 1-го октября 1984 года подписал трѐхлетний двусторонний контракт, с возможностью продления ѐще на год. В НХЛ моя зарплата бы составляла 65000 – 70000 – 80000 и 85000 долларов. В низших
    ТАФГАЙ: МОЯ ЖИЗНЬ НА ГРАНИ
    21
    лигах я получал бы по 25000 долларов. Если бы я остался в другой юниорской команде OHL, я получал бы по 5000. Я переехал в Детройт и начал тренироваться под руководством тренера Уингс Ника Полано. Я был ужасен – определѐнно не готов играть в Шоу прямо сейчас. Не мог обработать пас, падал на ровном месте, а катание было просто отвратительным. Нервничал, как никогда в жизни, посмотрели бы вы тогда на мои ногти на руках. Плохая форма – это очень напрягало, однако, меня всячески поддерживали. Я получал дополнительное время на льду и много тренировался в зале – боксировал с грушей, таскал тяжести, проводил тренировки с отягощением, в общем, стремился на новый уровень. До того момента я толком и не осознавал, что всѐ-таки пробился наверх. Многие из тех, с кем я играл в юниорах, были задрафтованы, однако, они так и оставались игроками низших лиг. Среди них были по-настоящему хорошие игроки. Но после тренировки с Уингс и разговора с Джимми Ди, словно лампочка зажглась у меня в голове. НХЛ стала выглядеть для меня как весьма реальной целью.
    БОБ ПРОБЕРТ, КИРСТИ МАКЛЕЛЛАН ДЭЙ
    22
    5
    КРИСПИ
    Когда я тренировался с Уингс, тренер Су Сент-Мари Грейхаундс Терри Крисп и их ГМ Сэм МакМастер прослышали, что я свободен и решили, что я и есть та самая недостающая часть паззла на их пути к Мемориал Кап. Они устроили командный опрос, и никто не высказался против моего прихода в команду. Один из них, Грэм Бонар, игравший раньше за Спитфайерс, заметил, что иметь меня в своей команде гораздо лучше, чем играть против меня. Криспи был крут. Он играл за Филадельфию Флайерс семь лет в годы Дэйва Шульца и Разбойников с Большой Дороги. Похожую команду он и создавал из Грейхаундс. Дисциплина в команде была армейской – выкладывались и на тренировках и в играх. Джимми Ди решил испугать меня. Он сказал, что это мой последний шанс, я и так испортил всѐ что можно. Если я взялся бы за старое, Криспи пообещал погрузить меня на медленную лодку и отправить в Китай. Когда я приехал в город, Криспи позвонил мне, рассказал, что команда играет в олдскульный хоккей, рассчитывает на победу, и я должен отлично вписаться в коллектив. По мне это звучало неплохо. Тем временем забеременела моя подруга. Я уже договорился о переезде в Су, но не мог я взять и бросить еѐ одну. Она собиралась сделать аборт. Я подумывал звякнуть Криспи: «Эй, тренер, извиняюсь, но я не смогу играть, моя девушка будет делать аборт, я должен быть с ней», но решил, что это не сработает. Я позвонил одному из своих лучших друзей и договорился с ним, что он отвезѐт еѐ к врачу и побудет там с ней. Это испортило наши отношения с девушкой. У нас был разговор после того, но всѐ было уже не то. Криспи поставил меня в первую тройку к Бонеру и центру Уэйну Гро. У нас сложилась хорошая «химия». Гро забросил 59 шайб и отдал 85 передач – 144 очка. Только у Дэйва МакЛина из Беллвилля (64 – 90 – 154) было больше очков. Бонер поделил первое место в лиге по голам, 66, и стал четвертым по результативности с 137 очками. Я же появлялся на льду в 44 играх, набрав 72 очка, 20 шайб, 52 передачи. Стратегия Криспи была проста: «Просто играй в хоккей». Соперники постоянно донимали меня, однако Терри не хотел, чтобы я поддавался на их провокации. Я же делал то, что он говорил. Одна из наших игр в Гамильтоне транслировалась по ТВ, как игра недели OHL. Су против моей старой команды. Они всегда были непримиримыми соперниками, с тех пор как Стилхоукс базировались в Брентфорде. Тренировал Гамильтон Билл ЛаФорж. Он был известен своей манерой набирать в команду забияк. Комиссионер OHL Дэвид Бренч перед игрой зашѐл к нам и попросил играть чисто и не портить репутацию хоккея. Говоря нам об этом, он смотрел на меня, выглядя довольно обеспокоенным. В первом периоде было много ругани со стороны обеих команд, что меня начало потихоньку выбешивать. Обстановка накалилась, начались мелкие стычки и столкновения и внезапно началась драка. Все разбились на пары, сцепились даже вратари. Драка, казалось, длилась вечность – минут двадцать, на самом деле. Десять хоккеистов удалили до конца игры, включая меня. Ла Форжа дисквалифицировали до конца сезона, включая плэйофф. Брэд Далгарно, заменивший меня в Гамильтоне, был примерно моих размеров и не боялся драк, но ему было всего 16, так что побить его не было большим достижением. Я расправился с ним и обнаружил, что трѐм моим одноклубникам требуется помощь. Помню, я взглянул на Криспи, он кивнул мне и я накатил сразу трѐм Стилхоуковцам – бац, бац, бац. Это было весело, реально весело.
    Болельщики во всех городах по-настоящему болеют за свои молодѐжные команды. Мне нравилось играть в Оттаве, где живут сестра моей матери, Тетя Пэт и еѐ муж, Дядя Майк. Однажды, когда у нас там была игра, я позвонил им и сказал, что мы могли бы встретиться после игры. Я вышел наружу чуть позже, чем ожидалось, и они уже начали беспокоиться, потому что
    ТАФГАЙ: МОЯ ЖИЗНЬ НА ГРАНИ
    23
    остальные игроки уже загрузились в автобус. Дядя Майк, он учитель, сказал: «Боб, в автобусе уже двадцать с лишним игроков, ждут тебя. У тренера уже, наверное, идѐт пар из ушей». Мы двинулись к автобусу, но перед ним всѐ ещѐ стояла толпа болельщиков, ждущих автографов и каких-нибудь сувениров. Тетя Пэт собрала мне большую сумку еды, и я сказал ей держать еѐ крепче. Когда я открыл дверь, я закричал: «Извините, у нас тут женщина с ребѐнком». Все разошлись, дав нам пройти к автобусу. Мне всегда говорили: «Боб, у тебя нет чувства времени» и, думаю, в этом что-то есть. Я слышал, на это часто жаловались, но мне нравилось делать то, что я делал. Криспи однажды сказал мне, что он поручал игрокам приглядывать за мной. Типа: «Уэйн, возьми Боба сегодня с собой и когда с тебя хватит, сдай его Скотти». Он знал, что я не отказываюсь зависнуть с кемнибудь, замутить веселуху, так что он выбрал «правильных» парней, чтобы они занимали меня «правильными» делами. Помню, приятель мне как-то рассказал, что игроки жаловались на эту обязанность. После двенадцати часов тусовки, жратвы и телевизора они падали с ног от усталости, а я был готов к новым подвигам. План Криспи работал по большей части, но иногда всѐ было наоборот, когда выбирал занятия я.
    Джоэль Браун, защитник, был неуступчивым игроком, часто скидывающим краги. Его обменяли из Оттавы 67 в Китченер Рейнджерс, где он играл с моим будущим одноклубником в Адирондайке и Детройте Шоном Буром. Я слышал, комментаторы говорили об этом, когда началась драка, и мне показалось, будто я стал сильнее. У меня, во время потасовки, будто что-то поднимается изнутри, вместо усталости. Я так сильно хочу победить, что перебарываю усталость. Полагаю, это адреналин или что-то в этом роде. Очень злит, когда не выигрываешь, а если ты проиграл одну драку, затем уступил в следующей, потом в ещѐ одной, то команда может и избавиться от тебя или же отправить в низшие лиги. Что-то вроде: «Этот парень не помогает нам выигрывать, он не может переломить неудачно складывающуюся игру. Это нам не подходит, так что либо обменяем его, либо подтянем кого-нибудь посильнее», Чтобы оставаться в лиге, нужно преодолеть большое давление и быть способным победить в драке. В одной из игр Джоэль размашистым ударом влепил мне прямо в лоб. Я же просто взглянул на него и начал ржать. Как раз в этот момент и выигрывается драка. Криспи доверял мне. Надо сказать, я задолжал ему за это. Он дал мне шанс, когда я в нѐм и нуждался. Он всегда говорил мне что-нибудь подбадривающее, типа: «От синей линии до ворот соперников немного есть игроков лучше тебя». Он говорил, что у меня умелые руки, я хорошо вижу площадку и знаю, что делать на ней. У него была теория, что соперники побаивались меня, так что он советовал, когда я получал шайбу, пользоваться их страхом и идти по свободной площадке к воротам. Моя уверенность всегда была высокой в сезоне 1984-85. Грейхаундс доминировали в OHL в том году. Мы выиграли дивизион Эммс с 22 очками отрыва, выиграли все 33 домашние игры, завершив сезон с результатом 54 – 11 – 1. Девять игроков из нашего состава отыграли минимум одну игру в НХЛ: Уэйн Гро, Уэйн Пресли, Роб Зеттлер, Крис Феликс, Дерек Кинг, Тайлер Лартер, Кенни Сабурин, Джефф Бьюкибум и я. Криспи тренировал Калгари Флеймс в год их единственной победы в кубке Стэнли в 1989 году. Гро завоевал Ред Тилсон Трофи, приз самому выдающемуся игроку лиги; Криспи получил приз «Тренер года»; наши вратари, Скотт Моузи и Марти Абрамс завоевали награду как пропускавшие наименьшее количество голов за игру; Кингу достался «Новичок года». В плэйофф мы побили Китченер, Хэмилтон и Петерборо, выиграв Росс Робертсон Кап как победители лиги. Это значило, что мы отправимся на Мемориал Кап, национальный молодѐжный чемпионат. Тремя другими командами были: Принс Альберт Рейдерс, чемпионы WHL, Вердун Джуниор Канадиенс, победители квебекской лиги и Шоуинигем Катарактс – хозяева розыгрыша. В полуфинальной игре против Принс Альберт я подрался с Кеном Баумгартнером. Рейдерс вели в счѐте, когда он толкнул меня в наши ворота. ОН натянул мне свитер на голову, удерживая мои руки, и завалил меня на лѐд. Это очень разозлило меня, никто ж не любит про
    БОБ ПРОБЕРТ, КИРСТИ МАКЛЕЛЛАН ДЭЙ
    24
    игрывать, так? В моей голове засели слова моего отца: «Ты должен быть сильным. Если ты проиграл в драке, ты выглядишь лузером или слабаком». Так что я был весьма зол. Мы орали друг на друга по дороге на скамью штрафников. «Да, когда я выйду отсюда, тебе кранты». Обычно я много не болтаю, но порой на меня находит. А в тот момент я был весьма близок к своей точке кипения. «Ты, мудак, когда мы выйдем, мы будем драться, прямо здесь! Прямо здесь, приятель, прямо здесь», Мы отбыли своѐ наказание, вышли на лѐд и подрались. Но такая вот штука, когда я выходил со скамьи, я не закрыл дверцу. Просто выпрыгнул на лѐд и встретил его у борта. Мы начали бороться и толкаться и он отлетел от набортного плексигласа. Мы завалились прямо в мой отсек штрафников, я был сверху. Его голова оказалась прямо под скамейкой. Я бил его ударами сверху вниз, но попадал, по большей части, ему в шлем, а он умудрялся отвечать мне ударами сбоку головы. Один из лайнсменов уселся мне на спину, схватив за наплечники, пытаясь оттащить, но я никуда не собирался. Он попытался перелезть через борт и влезть между нами. Потом просунул руки подо мной и вновь начал меня оттаскивать. Я по-прежнему и не думал поддаваться. Другой лайнсмен склонился над Баумгартнером, пытаясь затащить его подальше от меня, глубже под скамейку. Наконец, они смогли разнять нас. Было забавно – Кен встал, а его джерси сзади был весь коричневый из-за грязного пола в пенальти боксе. И никто сильно не пострадал. Мы бились с ним ещѐ пару раз в профессионалах. Он всегда был сильным соперником. Меня отправили в раздевалку, удалив до конца игры, и это стало концом моей карьеры в молодѐжных командах. Мы проиграли Рейдерс 3:8, которые затем побили Шоуинигем в финале 6:1. Я был разочарован, так как всерьѐз считал, что мы могли выиграть Мемориал Кап в том году.
    ТАФГАЙ: МОЯ ЖИЗНЬ НА ГРАНИ
    25
    6
    КТО-НИБУДЬ СДЕЛАЙТЕ ЧТО-НИБУДЬ
    Летом 85-го я неплохо проявил себя в кемпе Детройт Ред Уингс. Я набрал больше всех очков во внутрикомандных матчах и стал лучшим бомбардиром команды в предсезонке. Это был мой третий кемп, так что я начал его, будто я уже профессионал. Криспи неплохо подготовил меня, так что я старался изо всех сил. Первые два кемпа я думал: «Ну а хрен ли, если не пробьюсь в состав, вернусь в юниоры». В этом году такой возможности уже не было. Гарри Нил тренировал Детройт в то время. Не думаю, что он и Джимми Ди считали меня траблмейкером, но я беспокоился потому, что меня могли отправить в AHL, ведь в Детройте было три отличных левых нападающих: Джон Огродник – 50 шайб в 1984-85, Уоррен Янг, свободный агент, подписанный на большие деньги после его выдающегося года в Питтсбурге и Петр Клима, сбежавший из Чехословакии тем летом. В итоге, меня и отправили в Адирондайк той осенью, ударив по моему эго. Я был сокрушѐн этой ссылкой. Адирондайк Ред Уингс играли в Глен Фоллс, штат Нью-Йорк, в пятидесяти милях к северу от Олбани, в восточной части штата. Я жил вместе с нашим вратарѐм, Келли Пуси (мой одноклубник по Брентфорду) и защитником Дэйвом Королом. Я превратил гостиную в мою спальню, и они постоянно жаловались, что там воняет как от кошачьего лотка. Хотя я и был разочарован, что не попал в Шоу, мне нравилось там. Бары были открыты до 4 утра и никто на тебя не давил. Тренером был Билл Динин, игравший за Детройт в 50-х. Хороший мужик. Команда играла в дивизионе Норт с Монктоном, Фредериктоном, Галифаксом, Шербруком и Портлендом, что означало, что у нас было много времени для зависания в барах на выездах. Мы обычно выезжали в Маритаймс и играли по два раза с Монктоном, Галифаксом, Фредериктоном, а затем отправлялись домой. У нас была система: выиграли игру, затем в бар и бухать. На следующий день тренировка, от получаса до сорока пяти минут, а потом опять по паре пива. Когда я попал в лигу, все пили в обед. Это было почти обязательно, словно командная тренировка. В неигровые дни мы обычно где-нибудь собирались и опять ударяли по пивку. Это было полезно для поддержки морального духа. Это сплачивало команду. А сейчас все проводят время по своему. Сезон 1985-86 я поделил, играя за Адирондайк и Детройт. Первый мой вызов в НХЛ пришѐлся на первую неделю ноября. Уингс тогда были в очень бедственном положении – 12 игр и всего одна победа. Подозреваю, что они решили, что я не смогу навредить им больше, чем уже есть. Со мной в Детройт часто поднимали ещѐ и Марка ЛаФореста (Триса). В первую же неделю его пребывания в НХЛ несколько одноклубников схватили его в душе на Джо Луис Арене. Они завязали ему глаза, сняли остатки одежды и привязали в распятом виде к багажной тележке. Да-да, полностью голым. Другие новички не могли этому никак помешать, они просто сидели и смотрели. Его обрили с головы до пят и разукрасили ступни в черный цвет. Затем разукрасили ноги полосками, так что он стал похож на символ парикмахерской. Он, тем временем, начал петь «Jumpin’ Jack Flash» во всю мощь своих лѐгких, словно его ничто не беспокоило. После его выкатили на середину льда. Все уборщицы, убиравшие трибуны, начали подшучивать над ним, типа: «Бедняга, ты же так замѐрзнешь». Марк же продолжал петь, и ветераны начали кричать: «Мы так и знали, что тебе это понравится, извращенец». Их идеей-то было понятно что, попугать новичков команды, а тут он, поѐт, как ни в чѐм не бывало, наслаждаясь моментом. Я был горд за него. В завершение шутники сказали нам: «Давайте, забирайте его». Я выбежал на лѐд с криком: «Трис! Пора идти!» Я развязал ему руки и ноги, а потом мы сидели в раздевалке и ржали над этим. Поскольку Трис был вратарѐм, то главным действующим лицом в его испытании был

    #7525

    Taf
    Участник

    БОБ ПРОБЕРТ, КИРСТИ МАКЛЕЛЛАН ДЭЙ
    26
    наш основной кипер Эдди Мио. Так что я предложил побрить Эдди. Я сказал: «Вот что мы должны сделать. Я схвачу его и завалю на пол. Хрен он от меня куда денется». Трис идею не одобрил: «Не знаю, Боб. Они тогда убьют нас», «Может, тогда свяжем ему ноги» «Пожалуй, не стоит». «Я серьѐзно». «Нет, Боб, не нужно этого». Минут через пять, в середине раздевалки, я запрыгнул на Эдди и повалил на пол, крича: «Трис, я поймал его!» Трис был в ужасе: «Ради всего святого, отпусти его, Боб». Через несколько дней Дэни Гар и Дуайт Фостер подошли к Мио и предложили побрить меня. Но Эдди ответил: «Как хотите, но я не буду принимать в этом участия». Но они упорствовали: «Давай, ты его знаешь, он из твоего города. К тому же, он хотел достать тебя. Давай, просто держи его. Мы не станем его брить на самом деле». Эдди согласился. Он подошѐл ко мне и сказал: «Бобби, пойдѐм, мне надо поговорить с тобой». Мы вышли, разговаривая, и тут он внезапно накинулся на меня, а ещѐ человек пять схватили меня со спины. Я начал вырываться, но Эдди прошептал: «Бобби, не надо. И не бей меня, они просто хотят попугать тебя». Я умерил вои попытки вырваться, так что они водрузили меня на стол и привязали. После этого Дуайт Фостер достал бритву, побрил меня, и меня разукрасили так же как и Триса ранее, разве что меня никуда не вывозили из раздевалки. Когда они закончили, они сбежали, так что отвязывать меня пришлось тренеру и завхозу. На следующий день мы все смеялись над этим. Всѐ осталось в прошлом. Я официально стал частью команды. В том сезоне я сыграл 32 игры в АХЛ (12 шайб, 15 передач) и за Детройт 44 игры (8 шайб, 13 передач). В Адирондайке я заработал 152, в Детройте 186 штрафных минут. Я знал, что, если я хочу остаться в Шоу, я должен драться со всеми тафгаями. Именно этим я и занимался. Моя третья драка в НХЛ пришлась на первый период игры с Флайерс 14 декабря 1985 года. Соперник был здоровенный Дэйв Рихтер, 98 кг, 196 см. Он был в игре только ради драки. Я неплохо выступил против него. Определѐнно, ты бьѐшься с лучшими, предупреждая заранее о своих намерениях, а не просто прыгая на него. Честная драка, ты хватаешь мою руку, я хватаю твою и посмотрим, кто победит. Я всегда хотел биться честно. Но попадаются и грязные игроки. Они тянут тебя за волосы или пытаются выдавить глаза. Но, в основном, тяжеловесы в НХЛ дерутся честно. Бывают, некоторые хватают тебя за руки, стараясь не попасть под удар и пытаясь обозначить свои удары, чтоб было похоже на драку. Но, всѐ-таки большинство бьются по-честному. Я думаю, фаны тоже предпочитают видеть хоккеистов, старающихся врезать друг другу хорошенько, а не просто танцующих на льду. Потом я неплохо побился с Риком Токкетом, который подрался 23 раза в том сезоне. Джон Барретт, один из наших габаритных защитников, хитанул Рича Саттера, отправив его на скамью запасных, и брат-близнец Рича, Рон, сбросил краги. Началась массовая заварушка и мы с Токкетом дрались прямо перед скамейками штрафников. Я честно дрался, до тех пор, пока Токкет не врезал мне пару раз головой. Я ответил ему тем же, и под конец это стало хорошей честной дракой. Мой брат Норм был на трибунах с приятелями. Когда он увидел, что Токкет бьѐт меня головой, он сбежал вниз, к скамье штрафников. Только прибежав туда, он задумался: «И, блин, что теперь?»
    Команда в Адирондайке была сплавом из игроков, отыгравших почти всю карьеру в низших лигах (Джордж Робертсон и Тед Спирс), завершающих карьеру (Эдди Джонстон, Барри Мелроуз, Бретт Каллиген) и новичков (я, Шон Бурр, Джо Кошур и Адам Оутс). Мы стали
    ТАФГАЙ: МОЯ ЖИЗНЬ НА ГРАНИ
    27
    первыми в дивизионе, обойдя Мэйн Маринерс на одно очко. Соперниками по первому раунду плэйофф стал Фредериктон Экспресс. В первой игре их тафгай, Ричард Землак, набравший 280 минут штрафа в том году, вышел на лѐд накалить обстановку. Я уважил его, но поскольку драка закончилась быстро, не думаю, что он выходил ещѐ на площадку. Во второй игре он врезался в меня, но потом вдруг решил, что драться со мной не хочет. Но было уже поздно – я не позволил ему безнаказанно свалить после такого наезда. Подобное могло плохо отразиться на моей репутации. На этот раз я побил его в одну калитку, не дав ни разу контратаковать. После он рассказал, что знал, что он выглядел весьма неубедительно, после чего болельщики стали называть его ссыкливым цыплѐнком. Вот это и есть пример давления, которое испытывает хоккейный боец. В Глен Фоллс мы поделили победы, затем Уингс выиграл третью игру, в Фредди Бич. Два дня спустя Фредериктон разбил нас в пух и прах. К середине второго периода мы летели 1:5, после чего тренер заменил Триса. На ворота встал Пуси, который поначалу все неплохо ловил, однако, в третьем периоде Фредериктон вновь начал забивать. После забитого гола они прокатились вдоль нашей лавки, победно вскидывая кулаки в воздух. Ненавижу такое поведение. Спустя минуту они довели счѐт до 1:7 и вновь поехали вдоль нашей скамьи. Какого хрена – вы и так выигрываете? Трис сидел в конце лавки, злобно крича: «Кто-нибудь, сделайте чтонибудь. Так быть не должно. Эти сучары… Сделайте же что-нибудь». Я взглянул на их вратаря, Фрэнка Каприса. Он творил чудеса в воротах в том матче. Вряд ли мы смогли бы забить ещѐ одну, да и зачем. Однако, кто-то должен был сделать что-то. Я вышел на лѐд и погнался за их защитником Нилом Белландом, игравшим немного в Ванкувер Кэнакс. Он прокатился с шайбой за воротами, а я срезал угол и впечатался в Каприса. Он ударился о перекладину. Ловушка отлетела в одну сторону, клюшка в другую, маска слетела, ворота поехали к борту. Каприс рухнул на спину, скользя по льду. Белланд подлетел ко мне, намереваясь отомстить, однако я ухватил его за шею, зажав его голову подмышкой. Спиной я повернулся к борту, ожидая, что на меня прыгнет кто-нибудь ещѐ. Смельчаков не нашлось и я отпустил Нила и покатил на скамью штрафников. Ни один из соперников не тронул меня. Каприса вынесли со льда на носилках, а меня дисквалифицировал до конца серии президент AHL Джек Баттерфилд. Тренер Фредериктона, Андре Савар, начал жаловаться по поводу ударов исподтишка, тактики устрашения и тому подобное. Но, по мне, проблема была в них самих. Никто из них не вступился за Каприса. Счѐт в серии вновь сравнялся 2:2. В следующей игре в Глен Фоллс уже мы поглумились над ними. Счѐт 9:3 и Каприс был совершенно не похож на себя двухдневной давности. Думаю, он толком не мог ещѐ увидеть шайбу, потому как вырубил его я качественно. Ну и в завершение мы выиграли у них 5:4 во втором овертайме. Я не играл в полуфинальной серии против Монктона. Мне влепили обвинение в езде в пьяном виде в Уинзоре. Я отмечал победу, когда копы загребли меня и отправили на ночь в камеру, заявив, что мои глаза были налиты кровью, от меня разило алкоголем и я шатался. Так что мне пришлось разбираться с этим. К счастью, Монктон не был силовой командой, так что Динин не должен был сильно злиться на моѐ отсутствие. Я ему нужен был на финал против Херши Бирс, где тафгаев было хоть отбавляй. Мы выиграли у Монктона в пяти играх, тогда как в другом полуфинале, между Херши и Сент-Катаринс, потребовались все семь игр. У нас выдалось шесть дней отдыха. У наших тренеров было правило – никакого бухалова во время плэйофф. Но, во время образовавшейся паузы, я и Трис отправились в бар в Глен Фоллс. Догадайтесь, кто туда зашѐл? Правильно – тренер. На следующий день Трис пришѐл к Динину извиняться: «Слушай, извини нас. Бобби и я зашли туда пропустить пару стаканчиков» Тренер ответил: «Хорошо. Вы не единственные, я запалил вчера семнадцать человек». Наша команда побаивалась Херши Бирс, фарма Филадельфии. Они хитовали больше чем мы, в составе у них были настоящие громилы и талантливые игроки. На первую игру в Херши
    БОБ ПРОБЕРТ, КИРСТИ МАКЛЕЛЛАН ДЭЙ
    28
    пришло около восьми тысяч человек. Во второй смене в углу площадки меня вызвал на бой габаритный защитник Майк Стозерс. Я принял его вызов, а уже в следующей моей смене «потанцевать» меня пригласил их капитан Дон Нахбаур, прямо перед скамьей Херши. На следующий день журналист гленфолловской «Пост-Стар», Гордон Вудворт поведал, что моѐ «уничтожение» Нахбаура «даѐт команде больше места для манѐвров» во второй игре. Они перестали ловить нас на силовые приѐмы. После свистка больше не было каких-то тычков, зацепов и прочих наездов. Ну и поскольку таланту у нас было больше, мы выиграли Колдер Кап. Ночью после выигрыша кубка Колдера была большая вечеринка. Шампанское подавали нам прямо на лѐд. Закончилось празднование в баре «Трейдинг Пост». Трис вышел отлить, но туалет был занят. Он начал стучать в дверь. Спустя некоторое время оттуда вышел какой-то здоровяк, недовольно посмотрев на Триса. Через час, когда Трис собрался уходить, тот здоровяк стоял у двери. Трис подошѐл ко мне и зашептал: «Проби, видишь того чувака? Он здоровый как холодильник, просто гора мускул». «Ну и что?» «Он собирается убить меня». «Да ладно, что ты гонишь?» В итоге я отправился к нему и спросил: «У тебя проблемы с Трисом?» «Да. А у тебя какие проблемы?» Я вытащил свой зубной протез и положил в карман: «Давай, пойдѐм выйдем, Халк Хоган». Целой толпой мы вывалились на улицу. Я не хотел, чтоб меня дисквалифицировали, так что я дал ему ударить меня в лицо раз пять или шесть. После этого я схватил его, не давая двинуться и спросил: «Все видели, что он ударил меня первым?» Закончилось всѐ тем, что я свалил его на землю. Мой приятель-одноклубник Шон Бурр сказал, что видеть это было стрѐмно. Я нашѐл свой пиджак и вернулся в бар, продолжать пить. Позже я съездил в больницу, зашить пару рассечений. В конце концов, это моя работа – защищать одноклубников, на льду и вне него.
    Первый раз я попробовал кокаин, когда мы праздновали победу в кубке Колдера. До этого я всегда опасался наркотиков. Я слышал, что они могут сделать разумом, так что я держался от них подальше. Но мы оттопыривались, и одноклубник позвал меня: «Пойдѐм в ванную, я хочу, чтобы ты попробовал что-то». Я отказался, но он настаивал: «Давай, тебе понравится, заодно протрезвишься и тебе будет кайфово». «Нет, нет, я и так в порядке». Позже, уже под конец, мы отправились в другое место, и хозяин дома предложил: «Боб, пойдѐм со мной». Мы поднялись наверх. На этот раз я был уже изрядно выпивши, так что все мои страхи улетучились. На комоде в его спальне уже было насыпано много дорожек порошка. Он протянул мне свернутую купюру, и я втянул несколько дорожек. О, да, это была любовь с первого взгляда. Я был слегка не в форме от выпитого, но внезапно мозги прочистились. Кокаин придал мне энергии, я почувствовал себя Суперменом. Это было зашибись. Через час я снова подошѐл к нему и попросил ещѐ. Но нет, у него всѐ закончилось. Я по-прежнему жил в отеле «Квинсбери» в Глен Фоллс (Комнату мы делили с Пуси и Королом). Я вернулся в отель, подошѐл к девушке на ресепшене – она была немного старше меня – и спросил: «Не знаете, где тут можно достать кокаина?». Так всѐ обыденно, будто я еѐ спросил, где можно купить зубную щѐтку. Видели бы вы еѐ взгляд. Она покачала головой: «Нет, я никого не знаю». Вот так всѐ было в первый раз. И я хотел ещѐ. На следующий день я отправился в Детройт с ещѐ одним игроком, старше меня. Один из молодых ехал за нами до хайвея. Мы ехали на запад, ему же надо было на север. На развилке
    ТАФГАЙ: МОЯ ЖИЗНЬ НА ГРАНИ
    29
    мы остановились, съехав на обочину. «Старик» вытащил пакетик и поделил его содержимое пополам с молодым. Ехать нам предстояло целый день, так что старший намеревался принять дозу до выезда на интерстейт. Он спросил меня: «Хочешь?» Я же всѐ утро думал о том, как было круто после «дорожки», так что я естественно ответил согласием. Когда ты принимаешь кокаин на трезвую голову, ты чувствуешь отвратительный вкус во рту, так что я начал плеваться. Напарник остановил меня: «Хорош плеваться. Пусть он всосѐтся, разойдѐтся по твоему телу». Я сделал так, как он сказал, но, помню, что плеваться хотелось ещѐ больше. Последняя наша игра в финале кубка Колдера состоялась 21 мая 1986 года. Двадцать восьмого же до Ред Уингс дошли вести о моѐм задержании полицией, так они отправили меня на курс реабилитации. Причѐм оплачивать еѐ должен был я сам. Я не считал это такой уж проблемой. Понятное дело, если бы я отказался, то это не осталось бы без последствий. Но дата начала лечения отложилась из-за того, что у меня обнаружился мононуклеоз и острая ангина. На лето я уехал домой. Я жил у матери, так что особой возможности принимать наркотики у меня не было. Мои друзья в Уинзоре не признавали кокаин ни под каким видом, но всем им нравились шумные вечеринки. 2 июля я завис в таверне «Тюн-Ап» со своим приятелемхоккеистом Джеем Урбаником, игравшим за Спитфайерс и задрафтованным Бостоном. Ко времени закрытия, 1:25 ночи, официантка начала просить нас уйти, но мы игнорировали еѐ, продолжая пить. Охранник вызвал полицию и меня арестовали за нападение на полицейского, а Джея за препятствия действиям полиции. 22 июля я почувствовал себя лучше и анализы подтвердили, что мононуклеоз ушѐл. Меня отправили в «Хазельден Фаундейшн» в Центр-Сити, штат Миннесота. Там часто принимали игроков различных спортивных команд. Я встретил девушку в аэропорту, которая летела туда же. Ей было немногим за двадцать, красавица-блондинка. После этого мы ещѐ и ехали в одном автобусе. Первые пять дней, пока нас не разделили, мы зависали вместе. В ближайшем лесу там была отличная пешеходная дорожка. Однажды мы дошли до большого черного ясеня, в который когда-то ударила молния. Мы решили спрятаться неподалѐку и заняться любовью. Одно за другим и мы перебрались на само дерево. Во второй раз мы улеглись неподалѐку от самой дорожки, что оказалось глупым поступком. Мы услышали, что кто-то идѐт по тропе, так что нам пришлось прятаться в кустах. Нас не поймали, однако мы попали под подозрение. Двое из персонала пришли ко мне и заявили: «У нас есть повод думать, что вы занимались сексом с одной из наших пациенток». И меня отправили в другую клинику в Миннесоте. С их стороны было нечестным, даже не дать мне шанса оправдаться. Помню, я видел ту блондинку, уезжая в автобусе. Думал про себя: «Вот сучка». Она была весьма зажигательной штучкой. На пальце у неѐ было большое кольцо с бриллиантом и она поведала мне, что она замужем за парнем, родители которого большие шишки в мире спорта. На следующий год я прочитал о еѐ разводе. Был большой скандал в Штатах. В суде развернулась настоящая битва между ними, она рассказала о пристрастии мужа к кокаину, получив в итоге кругленькую сумму. Следующий месяц я провѐл в госпитале «Эбботт-Нортвестерн» в Миннесоте. Они не засчитали мне неделю, проведѐнную в Хазельдене, что я посчитал совершенно неправильным. В прессе же мой отъезд из Хазельдена был оправдан тем, что там нет достаточно хорошего тренажѐрного зала. Подъѐм у нас трубили в 6:30, с 9:30 до 10 у нас была лекция, с 10:00 до 11:30 – групповая терапия, затем ланч. Снова терапия с часу до двух, затем семейные сессии. В газетах все это подробно описывалось. В команде говорили о том, что я осознал и поменял своѐ поведение, теперь живу один день за раз и тому подобная дребедень. Я лишь поддакивал, не желая профукать свой шанс принять участие в сентябрьском тренинг-кемпе. Хазельден запомнился ещѐ тем, что я завел там интрижку с одной девицей из персонала. Она также была красивой блондинкой. Когда моѐ лечение закончилось, я полетел домой вместе с ней. Мы прожили вместе неделю. Никакого секса с ней не было до моего возвращения домой. Она очень понравилась моей матушке. Потом мы встречались, но недолго.
    БОБ ПРОБЕРТ, КИРСТИ МАКЛЕЛЛАН ДЭЙ
    30
    Уингс продолжали устраивать интервью со мной, в которых я говорил что-то типа: «Я уже по-настоящему близок к тому, чтобы оставить все проблемы позади. Я счастлив тому, что Детройт не оставил меня». Я полагал, что всѐ это должно помочь мне в будущих судебных слушаниях. Меня также беспокоило то, что меня лишили водительских прав на один год. Это означало, что я не смогу водить свой новый Monte Carlo SS, который я купил за 22000 на свой бонус, полученный при подписании контракта.
    ТАФГАЙ: МОЯ ЖИЗНЬ НА ГРАНИ
    31
    7
    ИСТОРИЯ ПОВТОРЯЕТСЯ
    В октябре 1986 года меня приговорили в двум годам условно за нападение на полицейского в Уинзоре, когда я отказывался уйти из таверны «Тюн-Ап». Дополнительным условием стало, что если за это время меня не привлекут за пьянку, то наказание было бы аннулировано. Но эти два ареста всѐ-таки стали большой проблемой. В ноябре, после проигрыша 0:2 Лифс, меня и моего одноклубника Петра Климу остановили в аэропорту несколько строгих таможенников. Клима за год до того сбежал из Чехословакии и не имел с собой визы. А я, будучи на условном сроке, мог получать только временную визу, которой у меня тоже не было. Мне пришлось ждать, пока еѐ перешлют мне. Уроды. Тот год выдался весѐлым, но я постоянно влипал в неприятности. Меня постоянно трясли на таможне, уинзорская полиция тоже имела на меня зуб и Уингс постоянно приглядывали за моим поведением. В начале тренировочного лагеря я повредил колено. Мне пришлось лечь под нож хирурга, после того, как я решил всѐ-таки выйти на лѐд. Меня прооперировали и удалили хрящ. Две недели спустя я вернулся в игру. Следующая операция на колене потребовалась только через десять лет. Как-то в декабре 1985, Трис и я были в Квебеке, перед игрой. Ни один из нас не был тут раньше. Трис решил внести предложение: «Бобби, послушай. Я завтра не играю. Но ты знаешь, у них хорошая команда, с братьями Штясны и Мишелем Гуле. Так что давай не сильно налегать сегодня. Не больше шести-семи пива на ужин». Мы зашли в отличный ресторан. Врезали по пивку и ушли в полдесятого вечера. Падал приятный снежок, так что мы решили пройтись. По дороге зашли в клуб, из которого доносился «Лед Зеппелин». В баре я затарился парой виски с колой каждому, а Трис заказал четыре пива. Опять одно за другим и в номере мы оказались в 4:30 утра. На двери висела записка: «Позвоните тренеру». Я смял еѐ к чертям, но сюрпризы на этом не закончились. Записки были на выключателе, на подушках, на телефоне и на прикроватной тумбочке. Трис выругался. На следующее утро на завтрак мы отправились совершенно разбитыми. И от нас, похоже, воняло. Наш тренер, Гарри Нил и Колин Кэмпбелл, которого мы звали Соупи, помощник, были уж там: «Вы двое, идите сюда». Трис сказал: «Бобби, я поговорю с ними». «Где вы были сегодня ночью?» «Не здесь». «Где был ты, Бобби, сегодня ночью?» Снова ответил Трис: «Не здесь». «Когда вы вернулись домой?» «Поздно». «Что ж, вас не было в номере в полвторого ночи». «Ну да, мы пришли позднее». «Ладно, с каждого штраф в 300 долларов и, кстати, Трис, ты сегодня играешь». Мы победили 5:4 и Триса признали первой или второй звездой матча. Я записал на свой счѐт хет-трик Горди Хоу. Следующим вечером мы уселись на самолѐт в Хартфорд и заказали пару пива. Я сказал Трису: «Давай повторим вчерашнее». Мне было двадцать лет и я считал себя неуязвимым. Декабрь 1986 года, почти Рождество. Мы с приятелем в Уинзоре устроили бухательное турне по барам. Помнится, было баров пять, в каждом выпито не по одной стопке водки. Мы нажрались в абсолютный ноль, после че
    БОБ ПРОБЕРТ, КИРСТИ МАКЛЕЛЛАН ДЭЙ
    32
    го я отвѐз приятеля домой в Детройт. Потом я возвращался через туннель в Уинзор, правда, я не помню, как ехал в нѐм. Я остановился на светофоре на пересечении Уэллет и Уайндот. За мной где-то позади двигалась другая машина. Позже, в полицейском протоколе я прочитал, что водитель той машины утверждал, что я выглядел в драбадан пьяным. Думаю, я сидел, склонив голову к рулю с полузакрытыми глазами. Этот грѐбаный водила, взвизгнув шинами, поехал на зелѐный. Я ничего не соображал, сидя, будто во сне. Тронувшись с места, я заметил его, а потом внезапно дал по тормозам. Очевидец рассказал, что я объехал припаркованный автомобиль, подрезал кого-то и вылетел на встречку. Закончил я свой маневр, врезавшись в бетонный столб на противоположной стороне улицы. Столб переломился и приземлился на крышу моей машины. Видели бы вы мой Монте Карло. Дрова да и только. По видимому, пара прохожих вытащили меня из тачки и уложили на тротуар. Помню, как меня грузили на носилки скорой. Медик пощекотал мою ногу, пытаясь понять, не парализован ли я. Водитель скорой ответил на мой вопрос, что я врезался в электрический столб. Меня привезли в больницу и оставили лежать на одной из кушеток. Помню, думал: «У меня остался только один ботинок». Пришедший доктор слегка подштопал меня. Я повредил грудную клетку, а на лице красовались свежие порезы. Когда он закончил зашивать мне ссадины, я спросил, могу ли я идти. Он ответил, что да, но чтоб я никому не говорил, что он меня отпустил. Снаружи должны были дежурить полицейские, так что я слегка приоткрыл дверь, оглядеться. Но никого там не оказалось. Я раскрыл дверь пошире и осмотрел холл целиком. И опять никого. Я похромал на улицу, стараясь свалить оттуда как можно быстрее. Но не тут-то было. За спиной раздались голоса: «Ну и куда ты намылился?». Два копа отвезли меня в участок, где попытались заставить меня дунуть в трубку. Но я был еще весьма зол, да и ушибы сильно болели. В рапорте они указали, что я, не переставая, посылал их на хер, но всѐ же согласившись под конец пройти тест. Я выдул 0.17 промилле при допустимых 0.08. Ночь мне пришлось провести в вытрезвителе. Выпустили меня только в 8 утра. К тому времени о происшедшем стало известно юристу Уингс Джиму Лайтсу. Я должен был отправиться к нему сразу после освобождения из участка. В офисе Лайтс битый час ездил мне по мозгам. Просто орал на меня, говоря о том, какой я мудак, раздолбай, своим поведением бросавший тень на Ред Уингс, что было абсолютной правдой. Это не было похоже на: «Эй, Боб, рад, что ты жив». Скорее, твою мать: «Давай, вали отсюда». Я тоже рад тебя видеть, Джимми.
    Крылья дисквалифицировали меня на неопределѐнный срок из-за обвинений в езде в пьяном виде. После подобных выходок Стиви Ай обычно не сдерживал себя: «Какого хера ты натворил, Бобби?» Однако, в прессе он вступался за меня раз за разом. Он рассказывал газетчикам, что где бы мы ни были, он не видел меня пившим что-либо крепче содовой и что команда не собирается отворачиваться от меня, потому что я был другом Стиви. Так что в январе у меня было назначено сразу два судебных слушания. Одно – за последнее выступление, второе за апрельские похождения, аккурат перед плэйофф кубка Колдера. Донни Михан был моим адвокатом и агентом при подписании моего первого контракта. Он был вполне компетентен, однако мне требовался защитник в суде. У моего отца был хороший приятель, Дон Уили. Он служил детективом в полиции Уинзора. Вместе с отцом они ездили на Харлеях в отделе транспортной полиции. Дон в некотором роде приглядывал за Нормом и мной после смерти нашего отца. Джим Лайтс и Колин Кемпбелл позвонили ему, и он посоветовал им защитника, Пэта Дешарне. Он сказал, что Пэт – один из тех юристов, которых ненавидят все в департаменте полиции, потому что он отлично справляется с защитой. Такой-то мне и был нужен, так что я нанял его. Тренер Уингс Жак Демер снял мою дисквалификацию после нашей встречи с ним с глазу на глаз. Он очень щепетильно относился к таким происшествиям. Пять лет назад он потерял друга из-за пьяного водителя и совсем недавно поучаствовал в социальной рекламе против
    ТАФГАЙ: МОЯ ЖИЗНЬ НА ГРАНИ
    33
    пьяных за рулѐм. Я чувствовал себя виноватым, так что я пообещал ему больше никогда не пить. В середине января на меня признали виновным в инциденте с электрическим столбом и отказе пройти медосвидетельствование. Меня оштрафовали на тысячу долларов и лишили водительских прав. Я признал свою вину. Обвинитель был хорош. Его вопросы были типа: «М-р Проберт, Вас считают в НХЛ настоящим крутым парнем, не так ли?» «Да». «Я читал статьи в газетах, где говорилось о том, что Вы чемпион-тяжеловес в НХЛ, если можно так выразиться». «Да, я слышал об этом». «И в НХЛ нет серьѐзных соперников для Вас, которые могли бы заставить Вас плясать под свою дудку?» «Там есть несколько отличных бойцов, но я стараюсь быть лучшим». «Похоже, что и вне хоккея, если Вы не хотите заходить в комнату, когда полицейские настаивают на этом, не хотите дуть в трубку, когда полицейские говорят вам сделать это, нет ни одного офицера полиции, который мог бы принудить Вас физически сделать то, что он хочет?» «Вероятно, Вы правы». «Ещѐ бы не прав, там было шесть офицеров полиции, которые даже не смогли Вас заставить зайти в комнату, пройти тест на алкоголь». «Ну да, так оно и было». После того, как суд завершился, я спросил у Дешарне: «Я выступил не слишком хорошо, да?» «В качестве свидетеля в криминальном деле? Да, не особенно хорошо, разве что только ты не прослушивался на участие в программу «Час суда». Естественно, меня признали виновным. Под конец рассмотрения дела судья заявил: «Если раз девятнадцать сказать офицерам полиции: «Валите на хер» – это не отказ выполнять требования сотрудников полиции, то я тогда и не знаю, что такое отказ». В конце января меня признали виновным в пьяной езде и по апрельскому делу, но я и так уже должен был заплатить две тысячи и прав меня лишили на год. Обвинение намеревалось засадить меня за решетку, но Дешарне нанял одного криминалиста из Торонто, Риту Чарльбо. Перед апрельским происшествием я выдул где-то пять кружек пива за два часа. Чарлбо засвидетельствовала, что при моѐм росте и весе подобной дозы недостаточно, чтобы я опьянел. Судья согласился с ней и на этот раз я сумел избежать тюрьмы.
    БОБ ПРОБЕРТ, КИРСТИ МАКЛЕЛЛАН ДЭЙ
    34
    8
    ПИЦЦЫ БОЛЬШЕ НЕТ, ТАК ЧТО УХОДИ И ТЫ
    На 25 января 1987 года у нас выдался четырѐхдневный перерыв между играми, а НьюЙорк Джайнтс играли с Денвер Бронкос в Супербоуле. Я начал смотреть игру дома, но одному пыриться в телек было отстойно. Супербоул многое значил для меня. В году было три даты, когда я обязательно напивался – мой день рождения, Рождество и Супербоул. Просто вот такая традиция. Я отправился в бар, где встретил друзей. Но я решил просто посидеть там, но не пить. Это, конечно же, было глупо, потому что в баре всегда найдѐтся кто-нибудь: «Давай, Боб, накатим по одной». А я такой: Нет, нет, я не пью». А мне: «Да ладно, всего одно пиво». Ну и я: «Ладно». А потом приходилось скрывать это от команды. Просто такой постоянно замкнутый круг. Не думаю, что это влияло на мою игру. Многие считали, что я играю лучше, когда бухаю. Когда я воздерживался от выпивки, я часто слышал: «Он не выглядит таким уж крутым, он слишком спокоен». В то самое супербоульное воскресенье я выпил всего лишь пару колы с ромом. Я смог остановиться на этом. Но моя жизнь была словно под микроскопом. Кто-то узнал меня и понеслось. Жак Демер относился ко мне хорошо. Я получал много игрового времени, играя в первой или второй тройке. Он доносил свои мысли и действия словами. Некоторые из нас считали, что его напутствие, день за днѐм, одно и тоже: «Давайте, давайте, парни, вздуйте их как следует», уже устарело. Но мне нравилось то, что он не использовал чересчур много видео. Он был настоящий тренер старой закалки. Его отец был алкоголиком и Демер часто говорил мне об этом. Он по-настоящему хотел достучаться до меня. Помню, как-то после выигрыша важной игры, в которой я хорошо проявил себя, мы с ним выпили по паре пива. Пэт Дешарне позвонил ему и сказал: «Зачем ты это сделал? Теперь он считает, что выпивать – это в порядке вещей, раз даже ты делаешь это». Жак ответил ему: «Пэт, я не думаю, что он алкоголик. Я уверен, что он в порядке. Он выпил пару кружек и был в полном здравии». После Супербоула мой поход в бар оказался в газетах. Жак вызвал меня и сказал, что я должен снова пройти курс лечения – уже третий. Я поспорил с ним, заявив, что, если я хочу пива, это моѐ грѐбаное дело. Но он ответил, что если я не отправлюсь в клинику, я не буду играть. И главное, счѐт за мою реабилитацию уже подходил к трѐм тысячам, ети его мать, долларов. 11 февраля 1987 года я отправился в Брентвуд Рикавери Хоум, общине для алкоголиков в Уинзоре. Заправлял ей упрямый священник Реверенд Пол Карбонно. Отец Пол вовсе не собирался гладить кого-то по головке. Уингс отправили меня на лечение без выполнения общественных работ, так что я мог играть. Я жил в лечебном центре, но они отпускали меня на игры и тренировки. Месяц спустя в игре с Миннесотой Норт Старс, Джо Кошур забросил шайбу уже на первой минуте. Несколько минут спустя я подхватил шайбу и пробился к воротам. Франк Мусил завалил меня, так что судья свистнул буллит. Я должен был пробивать его. Вратарѐм соперников был Кари Такко. Я ужасно нервничал перед началом разбега. Размашистыми движениями я повѐл шайбу, накатываясь на ворота. Я наметил два места, в которые намеревался бросать – либо над его рукой с ловушкой, либо в «домик». Доехав до ворот, я выбрал «домик», переложил шайбу под удобную руку и бросил. Такко свѐл щитки, но было уже поздно. Шайба задела щиток и скользнула в ворота. Это было круто, скажу я вам. Моя реабилитация закончилась после того, как меня выкинули из Брентвуда за нарушение внутреннего распорядка. Иногда смотрители позволяли мне слегка расслабиться, получая
    ТАФГАЙ: МОЯ ЖИЗНЬ НА ГРАНИ
    35
    взамен билеты на игры. Я мог вернуться в общину поздно вечером, но обычно отделывался автографом для их детей. Но Отцу Полу не нравилось такое отношение к лечению. Дополнительным минусом стало моѐ посещение стриптиза, о котором стало известно ему. Когда вы лечитесь от алкоголизма, посещение стриптиза – это не самый лучшая идея. Я познакомился с парой сестѐр, танцовщиц из Франции. Мы поболтали и одна оставила мне свой номер телефона. Я позвонил ей, и мы договорились насчѐт ужина в этом же стриптизе. Она заказала себе водки с апельсиновым соком и спросила, собираюсь ли я пить? Я ответил, что мне позже надо за руль, так что я пока пропущу. Понимаете, вряд ли бы она была в восторге, если я сказал: «Извини, но я алкоголик». Так что я обманул еѐ, говоря о том, что мне вечером ещѐ вести машину и лишний штраф мне совершенно не нужен. Но потом мы отправились в бар, где она выпила одну кружку пива и ещѐ одну за меня. Становилось жарко и тупо сидеть мне уже не хотелось, так что я решил, что если чуть-чуть выпить, то ничего страшного не случится. Но, прежде чем ты осознаешь это, ты вливаешь в себя еще одну и ещѐ одну, и в итоге я здорово набрался. Последней каплей стал наш заказ пиццы прямо в общину. В мою дверь постучали, я открыл и увидел, что это Отец Пол, держащий пиццу. Он бросил еѐ на пол и сказал: «Пиццы больше нет, так что уходи и ты».
    Я не мог поверить в свое счастье, когда я попал в состав команды Всех Звѐзд НХЛ. Игра была назначена на 20 января 1988 года. Заголовок в «Уинзор Стар» гласил «Боб Проберт на седьмом небе от счастья». На этот раз они не ошиблись в описании. После объявления о моѐм участии в матче Всех Звѐзд я собирался выехать из Уинзора на тренировку. Но меня не пропускали на границе. Я позвонил Пэту Дешарне. Он приехал, и долго-долго убеждал пограничников в том, что все обвинения меня в США уже рассмотрены в суде, и я могу свободно перемещаться через границу. В итоге мы опоздали на тренировку. Я переоделся и снял мой зубной протез, но ещѐ немного задержался, попросив Пэта объяснить тренеру причину моего опоздания. Все вокруг уже взмокли, а я еще ничуточки не вспотел, так что Соупи подкатился и начал: Давай, Проби. Ты профукал всю тренировку, да ещѐ и опять стоишь тут как раздолбай. Давай, работай». Я посмотрел на него и прошепелявил: «Меня выбвали на маф Всеф Вефд». Матч стал одним из самых памятных моментов в моей карьере. Он состоялся в СентЛуисе. Я не мог поверить, что я в такой звѐздной компании – Марио Лемье, набравший шесть очков, Мэтт Нэслунд – пять передач, Денис Савар – гол и две передачи, Дэйл Хаверчак – две передачи и гол, Уэйн Гретцки, забивший гол в первой периоде с моей передачи. Если кто-то год назад сказал бы мне о такой возможности, я бы рассмеялся ему в лицо. В конце марта я получил письмо от Джимми Ди, в котором говорилось: «Я рад сообщить Вам, что Вы достигли третьего бонуса из прописанных в Вашем контракте на сезон 1987-88. Когда Вы набрали 60 очков, Ваша зарплата в этом сезоне увеличилась до 150000 долларов». Это был бонус в 65000 долларов к моей зарплате в 85000. В письме он добавил: «Боб, мы не можем сдержать свою радость, глядя на то, какой Вы проводите сезон. Попадание на матч Всех Звѐзд это честь, которую, я уверен, Вы никогда не забудете». Я до сих пор считаю, что мне посчастливилось попасть в НХЛ в то время, когда там был востребован мой стиль игры. Я не люблю тупо затевать драки, но мне нравится защищать своих товарищей. Моя задача была проста: оберегать Стиви любой ценой. Мне не обязательно было зависать с парнями и после игр. У меня были свои дела, которые и привѐли меня к неприятностям. Может, всѐ-таки и стоило в те времена больше тусоваться с одноклубниками.

    #7526

    Taf
    Участник

    БОБ ПРОБЕРТ, КИРСТИ МАКЛЕЛЛАН ДЭЙ
    36
    Но Стив Айзерман и я были друзьями. Он был отличным парнем. По-настоящему замечательным мужиком. Он искренне заботился о своих одноклубниках. Думаю, играть вместе со Стиви было похоже на то, как играть вместе с Джо Сакиком, только что Стиви был более общителен и более бизнес-ориентирован нежели Джо. Джо тоже просто отличный парень, которого больше всего заботил хоккей и своя семья. Иногда он срывался, когда я влипал в неприятности, потому что я играл в его звене. Но я всегда считал, что это понятно. Я был впечатлѐн талантом Стиви. С его габаритами, в сравнении с Марио Лемье, он был неповторим. Стиви делал всѐ ради команды. Именно поэтому он был отличным лидером для нас. Он без тени сомнения падал на лѐд, блокируя броски, так что тренер всегда мог сказать парню из четвертой тройки: «Почему ты ни черта не блокируешь броски, когда даже наш лидер не гнушается лечь под шайбу?» Он не боялся борьбы в углах площадки. Он делал всѐ, что нужно было сделать для победы. Когда пришѐл Скотти Боумэн, он попросил Айзермана забыть о забивании голов и больше играть в защите. Парни считали, что Стиви сейчас взъерепенится и потребует обмена. Но нет. Он знал, что у Скотти чуть ли не десять перстней кубка Стэнли. А значит, он должен понимать, о чѐм говорит. В итоге всѐ закончилось победой. И это было удивительно, когда бомбардиру с 50+ говорят о переходе в чекинг лайн – и он переходит. Я играл с парнем, имя которого всегда звучало у меня в ушах. «Эй, Проби, ты видел, что тот хрен прицепился к Стиви? Давай на лѐд». А этот парень был довольно здоровым громилой. Как-то я повернулся к нему и спросил: «Слышь, у тебя перчатки приклеены к рукам, что ли?» Я никогда не любил парней, которые выходят, мутят проблемы, а затем сваливают, когда приходит время ответить за содеянное. Лучше всего мне удавались потасовки, когда я дрался по-настоящему злым и выведенным из себя. Мне не нравилось выскакивать на лѐд и втягивать соперника в бой. Идея – выходить на лѐд и биться с тем или иным бойцом, потому что у него была репутация тафгая, меня совсем не привлекала. Это сильно давило на меня. Обычно меня выводило из себя, когда драка была «грязной», как например, с Брайаном Курраном, которого все называли Полковник. Мы бились с ним пять раз, в 1986, 1987 и трижды в 1988 годах. Во-первых, он носил визор, так что я разбивал все руки к чертовой матери. А когда драка была закончена и он лежал на льду, он пытался ухватить меня за лодыжку, когда я катился на скамью штрафников. Какого хрена, что он пытался доказать. Драка закончена, ты проиграл, так прими это как мужчина. Не нужно тупить. Если ты профессиональный хоккеист, то предполагается, что у тебя есть немного гордости, чтобы не делать таких глупостей. И у меня были способы борьбы с теми, кто прыгал на меня исподтишка. В следующий раз тебе не потребуется на меня прыгать, потому что тебе будет очень больно. В октябре 1987, Дэйв Семенко напрыгнул на меня в игре в Торонто. Перед этим я подрался с Уэнделом Кларком. Бой получился в одну калитку, Уэнделу пришлось держаться за джерси рефери, когда он катился с поля боя. В этом была своя гордость – никогда, никто не уводит его со льда. Забота об таких вещах была делом Семенко, но он повѐл себя неправильно. Я выкатился на «пятачок», а он пришѐл ко мне со спины. Он врезал мне, а потом вцепился в мою фуфайку. Я попытался вырваться, но между нами уже вклинился Майк Цвик, самый высокий лайнсмен лиги. Семенко продолжал лупить меня, Цвик держал меня, и я никак не мог высвободить руку. Я орал на него: «Пусти меня! Пусти!!!» Остальные игроки на льду тоже влезли в заварушку, Галлант, Айзерман, пытались мне помочь, другие удерживали ближайших соперников. После драки Демер кричал на арбитра, показывая, что Семенко играл грязно. Но я не беспокоился – Семенко не собирался завершать карьеру. Перед следующей нашей встречей не было такого нагнетания страстей, как было с Доми, но когда Семенко приехал на игру в Детройт в январе, многие знали, что должно случиться. Игра переместилась из зоны Торонто к нашим воротам, и Семенко был последним, кто покидал
    ТАФГАЙ: МОЯ ЖИЗНЬ НА ГРАНИ
    37
    свою зону. Я уже поджидал его, готовый отплатить ему за прошлую игру. Он попытался стянуть с меня джерси, но я освободил одну руку и пару раз смачно приложил ему. Я знал, что на этом драка, по сути, закончилась. Когда подъехал рефери, Семенко стоял на одном колене. Он попытался встать, но неудачно. То ли травма, то ли потерял ориентацию после моих ударов. Он не играл слишком много после этого.
    БОБ ПРОБЕРТ, КИРСТИ МАКЛЕЛЛАН ДЭЙ
    38
    9
    ПРОБЕРТ…. ТЫ – ИДИОТ
    У меня были некоторые проблемы с пребыванием в команде из-за требований условного заключения, так что Ред Уингс договорились с судьѐй снять с меня наказание в обмен на одну ночь в тюрьме. Они мне не сказали об этом, потому что боялись, что я исчезну на время. Помощник тренера Колин Кэмпбелл позвонил мне и сказал: «Я заеду за тобой в 8 утра, надень костюм и галстук». «Куда мы поедем?» «Пока не скажу. Просто будь готов, в костюме и при галстуке». Так на следующее утро я сел к нему в машину и он сказал: «ОК, смотри. Мы сейчас едем к судье. Мы заключили сделку, тебе снимут условный срок в обмен на ночь в тюрьме». «Эй, что это за херня такая». «Всѐ будет по-тихому. Пресса ничего не знает. Судья удалит всех из зала суда и всѐ, что тебе нужно будет сделать – это провести ночь в камере. Я собрал тебе кое-какие вещички, свитер и зубную щетку». В итоге, мы предстали перед судьѐй и он сказал: «М-р Проберт, я не согласен с этим и считаю, что Ваше наказание должно быть более жѐстким, однако мы решили, что Вы проведѐте ночь в тюрьме, а мы снимем с Вас условное наказание. Что Вы можете сказать по этому поводу, м-р Проберт?» «Я думаю, это какая-то шутка, Ваша честь». Соупи, едва не задохнувшись от моих слов, зашептал мне: «Проберт… ты идиот!» Судья взглянул на нас и переспросил: «Вы думаете это шутка, м-р Проберт?» Я попытался отодвинуться от Соупи, потому что он пинал меня, и сказал: «Ну, я не думаю, что это правильно. Они меня просто не предупредили об этом». Судья ответил что-то наподобие: «М-р Проберт, я позволил эту сделку, хотя и не согласен с ней. Но я уверен, Вы ещѐ вернетесь сюда. Вы опять натворите что-нибудь. Ну а сейчас, ночь в камере ждѐт Вас, вперѐд». Ничего страшного в камере не случилось. Я играл в карты с сокамерниками, они все были клеевые. Соупи был назначен ответственным, присматривая за мной всѐ время. Он помогал мне оставаться в форме, буквально загоняя меня. Мы тренировали катание по утрам, а у меня не было стиральной машины, так что порой я катался без нижнего белья. Так что я подрядил Соупи достать мне пару трусов. Как-то он вошѐл в раздевалку, а я сидел, ел бургер. Он разозлился и заявил мне: «Проби, ты задолбал. Ты не стираешь своѐ бельѐ, а сидишь, жрѐшь бургер. Пора бы уже серьѐзнее относится к делу». Тут ещѐ зашѐл какой-то кент, болельщик типа и: «Проби, как сам?» «Неплохо». «Ты – лучший!» В беседу вклинился Соупи: «Что ты говоришь о Проби? Он же абсолютный оболтус!» Приятель не согласился: «Бог дал ему талант! Проби – мужик!» «Ты прав. Это именно бог создал его, потому что человек не мог создать такой кусок дерьма». Эта фраза мне весьма не понравилась и я возмутился: «Эй, Соупи, какого хера ты наезжаешь? Ты всегда можешь разобраться со мной по-мужски». «Конечно, пойдѐм – выйдем». Соупи играл за Пингвинс, Ойлерс, Кэнакс и Уингс, так что опыт боѐв у него был. Но он был на 10 лет старше меня. Так что мы отправились в зал, раздвинули скамейки, одели перчат
    ТАФГАЙ: МОЯ ЖИЗНЬ НА ГРАНИ
    39
    ки и поспарринговали три одноминутных раунда. В начале каждого раунда я пробивал ему в голову, так что потом он укрывал свой лоб у меня на груди. На следующий день перед игрой у Соупи было два синяка под глазами. Джерард Галлант не преминул подколоть его: «Чѐрт, Соупи, ты спал сегодня ночью?»
    У нас всегда было много свободного времени в аэропорту, так что я частенько проделывал свой трюк с долларовой купюрой. Ничего сложного, привязываешь к ней нитку и кидаешь на пол. Кто-нибудь еѐ замечал – обычно ребѐнок или пожилой человек – а я утягивал еѐ у них из-под рук. Потом я отдавал эту купюру, так что на меня не обижались. Мы всегда любили веселиться. В 1988 году у меня был лучший плэйофф в моей жизни. 21 набранное очко, достаточно, чтобы побить командный рекорд, установленный Горди Хоу ещѐ в 1955 году, за 10 лет до моего рождения. У Айзермана было травмировано колено, так что я играл в первой тройке с разными игроками, включая Джона Чабота и Петра Климу. Каждый вечер перед игрой, наша тройка пропускала по паре пива. Мы побили Торонто и Сент-Луис, а в третьем раунде, финале конференции, мы попали на Эдмонтон. Несмотря на нашу потрясную игру, Ойлерс обыграли нас, что не удивительно – с такойто командой – Уэйн Гретцки, Марк Мессье, Яри Кури, Гленн Андерсон, Грант Фюр – все из хоккейного Зала Славы. Плюс Эса Тикканен, Крейг Симпсон, Стив Смит, Марти Максорли, Джефф Букибум, Кевин Лоу, Билл Рэнфорд и Крейг МакТавиш. Он выиграли кубок Стэнли в этом и следующем годах. Мы проигрывали в серии 1:3. Но перед пятой игрой мы, как обычно, отправились в бар за парой пива. Кто-то предложил клуб Гуз Лунис. Руководство было весьма радо тому, что я не пью. Три игрока в команде, включая меня, принимали дисульфирам или Антабус. Это для алкоголиков – эти «колеса» помогают бросить пить. Но я поступил по-хитрому, я прокрался в кабинет Колина Кэмпбелла и поменял пилюли на аспирин, который стянул из тренерской комнаты. Я открыл бутыль с аспирином и пересыпал в контейнер с Антабусом. Про себя я посмеивался над неудачником, который потом взял бы аспирин из тренерской. Он был бы немало удивлен тому, что проблевался от пары пива в тот день. Каждое утро я отправлялся к Колину, и он засовывал пилюлю мне в рот, которую я проглатывал. Когда Жак Демер спрашивал Соупи: «Ты уверен, что Проби не пьѐт? От него разит как от пивной бочки». Соупи отвечал: «Как он может пить, он же на Антабусе под моим присмотром». За день до игры с Эдмонтоном, тренеры проверили наличие игроков и, оказалось, что много народу где-то ещѐ разгуливает. Нил Смит, наш помощник генерального менеджера и Соупи задали тот же вопрос парню на ресепшене, что задали и мы: «Какой бар самый улѐтный в городе?» Так что они тоже отправились в Гуз Лунис. Соупи сказал нам, чтобы мы отправлялись в отель прямо сейчас. Я был уже во хмелю, так что мы вышли на улицу и я сказал: «ОК, мы едем в отель через минуту». Ну и как полный идиот, бросил деньги таксисту. Потом была ещѐ пара стопарей, и после мы вернулись в отель. Проблемы начались за завтраком. За нас играл центр, Брент Эштон, который наехал на Петра Климу прямо в ресторане. Он начал орать: «Какого хрена вы тащите Проби с собой? С ним и так уже до хрена чего случалось, а вы берете его с собой, да ещѐ и бухаете. О чем вы вообще думаете, чѐрт бы вас побрал?» Кейт Гейв, мудила из Detroit Free Press раздул эту историю. Мы никогда его не любили, потому что он был из тех репортѐров, которые искали «жареные» факты, а затем трубили об этом на всех углах. Он спросил Жака Демера, нашего тренера: «Я слыхал, некоторые игроки бухали вчера вечером?» Жаку стоило ответить: «Нет, это неправда», однако он решил прикрыть себя. Он отдал нас на растерзание. Выходило так – если мы проиграем – это не его вина, ведь парни бухали, так? Он устроил командное собрание и сказал: «Если мы выиграем сегодня, за
    БОБ ПРОБЕРТ, КИРСТИ МАКЛЕЛЛАН ДЭЙ
    40
    метка о ваших похождениях будет на последней странице. Если проиграем – читайте всѐ на передовице». Как и ожидалось, мы проиграли. И Жак выложил всѐ. Конечно, меня он сделал запевалой нашей компании. Он заявил, что мы обманули ожидания наших болельщиков и заявил Уинзор Стар: «Из Боба Проберта сделали героя в Детройте. Надеюсь, в следующий раз оваций ему, при выходе на лѐд, не будет, потому что он этого не заслужил». И он всѐ нагнетал и нагнетал обстановку. Один из наших защитников, Ли Норвуд, подлил масла в огонь: «Либо Петр Клима и Боб Проберт станут подчиняться внутрикомандным правилам, либо им не место в Детройте». Норвуд закончил играть после того, как его «Харлей» упал на него, и доктора спасли его лодыжку, вставив пластину на восьми штифтах. Карма всѐ-таки не слепая сука. Газеты расписывали всѐ в подробностях и все будто сошли с ума. Я послал всѐ к чертям, собрал шмотки и отправился на своѐм «Корвете» с приятелем на Дайтона Бич. После инцидента в Гуз Лунис, в команде мне сказали, что я опять должен пройти курс лечения от алкогольной зависимости. Я ответил им: «Хрен-то там. Я только что купил катер и машину, да я и так уже третье лето всѐ лечусь и лечусь». Разбитый «Монте-Карло» покоился где-то на свалке, так что я купил себе «Корветконвертибл», весь чѐрный – крыша, корпус, салон. Мне было 23 и у меня была самая охеренная тачка в мире. Я влюбился в этот «Корвет», хотя он привлекал много внимания, особенно полицейских. Я повернул налево в неположенном месте и нарвался на штраф. Тем же летом я взял себе «Формулу 311», клѐвый девятиметровый катер. Он выглядел словно вышедшим из фильма «Полиция Майами: отдел нравов» из-за его расцветки. Еѐ называли «Палм-Спрингская раскраска» – белый с ярко-розовым, бирюзовым и чѐрным цветами. Мы перевезли его на озеро Эри и устроили прыжки по волнам. Мы старались взлететь на самый верх волны на полном ходу. В воздух взлетал весь катер. Эри – очень большое озеро, так что и волны здесь подходящие. Нам удавалось выпрыгнуть из воды так, что оба винта месили воздух, а не воду. Это было круто – и опьяняюще.
    Я начал повсюду замечать людей, которые употребляют кокаин. Однажды заскочив в этот поезд, ты видишь их повсюду. На всех вечеринках, в большинстве баров народ искал укромные местечки, чтоб нюхнуть. Это было удивительно. Правда, в команде такого не было. Кокаин творил чудеса. С его помощью ты мог пить больше и не пьянеть. Мне нравилось, то что я чувствовал приятное опьянение, но при этом не тупел, как бывает. Я зарабатывал около восьмидесяти штук в год, однако затраты были весьма велики. 80000 – катер, 33000 – «Корвет» и унция кокаина – 28 грамм – 800 долларов в неделю, 24 тысячи баксов в год. Я прокутил все свои сбережения. В сентябре 1988, меня и моего хорошего приятеля Петра Климу, дисквалифицировали. Меня сослали в Адирондайк и через пару дней оштрафовали на 200 зелѐных за опоздание на командный автобус и на рейс на игру из Чикаго в Детройт. Вместе с Петром, мы зависли у меня дома и должны были явиться к 11 часам утра следующего дня. Пробухав допоздна, мы отложили наш первый вылет. Когда настало время второго рейса, мы забили и на него. Выехавтаки на следующий самолѐт, мы умудрились застрять в стриптиз-баре неподалѐку от аэропорта. В итоге мы купили билеты на самолѐт в полпервого ночи, но на наших автоответчиках уже было оставлено сообщение: «Не парьтесь, отдыхайте. Вы дисквалифицированы. Отправляйтесь домой». Думаю, в низших лигах более строго относятся к нарушениям дисциплины нежели в НХЛ. Как-то раз нас отправили в АХЛ вместе с Трисом. Мы вылетали из Детройта ночным рейсом. У него не было машины, так что он был вместе со мной в доме моей матери в Уинзоре. Я паковал вещи, а он нудил: «Бобби, мы не должны опаздывать». Я: «Нет проблем, нет проблем».
    ТАФГАЙ: МОЯ ЖИЗНЬ НА ГРАНИ
    41
    Но он никак не мог успокоиться, а у меня ещѐ оставались дела. Так что я сказал ему: «Слушай, мой брат Норм, отвезѐт тебя. Встретимся позже в аэропорту». Трис переспросил: «Ты же не опоздаешь?» «Нет, я приеду вовремя». Трис и Норм уехали, но на уинзор-детройтской границе оказалось, что Норм забыл совѐ удостоверение личности. В конце концов, Трис сумел убедить иммиграционную службу пропустить Норма, но это заняло слишком много времени. Я уже сидел в самолѐте, готовый к вылету. Когда пилот объявил о начале взлѐтной подготовки, я вскочил со своего места и побежал по трапу к лѐтным воротам. Их уже начали закрывать, но я успел просунуть свою руку в щель. Служащая аэропорта не на шутку рассердилась. Она закричала на меня: «Сэр, уберите руку. Мы не сможем взлететь, пока я не закрою ворота». «Я знаю, но мы должны подождать Триса». Несколько минут мы боролись, пока я не услышал Триса, бегущего по коридору: «Бобби, я здесь». Я не мог представить себе, что я такое натворил. Удерживать дверь, когда самолѐт готов к вылету. Меня могли упечь в тюрьму. Но Ред Уингс – сплочѐнная команда. Мы заботимся друг о друге на льду и вне него. А был ещѐ случай, когда меня и Петра Климу остановил мой приятель Том Мюллен, пригласив посмотреть на пару автомобилей. Том был на десять лет старше меня и всегда хорошо ко мне относился. Он владел компанией, изготавливающей запчасти для «Форда» в Плимуте, штат Мичиган. У нас было с ним несколько дел, и мы играли с ним в гольф и тому подобное. И он не пил и не принимал наркотиков. Пѐтр и я уже пропустили по пивку после тренировки, да ещѐ и прихватили с собой. По идее, мы должны были ехать на автобусе в Адирондайк на дополнительные тренировки, но это нам было совершенно не по нраву. Уже слегка под газом мы решили никуда не ехать: «Ну их к чѐрту, нам не нужны дополнительные тренировки». Автобус благополучно уехал без нас, а нам в голову пришла замечательная идея воспользоваться телефоном Тома, позвонить на радио и устроить интервью в прямом эфире. Хорошо, что Том остановил нас: «Вы два идиота! Не надо этого делать, потом будете жалеть!» Мне всегда нравился Пѐтр. Он был мировым мужиком и замечательным игроком. Мне, правда, казалось, что Ред Уингс в некотором роде забили на него. Может, они думали, что ему всѐ равно, не знаю. Но мы иногда влипали в неприятности вместе с ним.
    БОБ ПРОБЕРТ, КИРСТИ МАКЛЕЛЛАН ДЭЙ
    42
    10
    ТРИЛЛИАРДЫ ДЕВУШЕК
    У меня начались серьѐзные проблемы с руководством команды. Они снова направили меня в клинику, «Ранчо Мираж», в Калифорнии. Я поехал туда, но пробыл всего неделю. Потом я завис в баре и улетел обратно в Детройт. Американское правительство отозвало моѐ разрешение на работу, потому что Уингс дисквалифицировали меня. Так что я застрял в Уинзоре – я не мог пересечь границу. В конце октября 1988 я уехал в «Релакс Плаза» и оставался там до первой недели декабря. Там было не так уж плохо, потому что там была уйма красивых девушек. Особенно мне запала в душу блондинка по имени Дэни, в регистратуре. Я всѐ поглядывал на неѐ. Она была сногсшибательно красива. Она любит повторять, что я разговаривал со всеми, кроме неѐ, но это полная ерунда. Я позвонил своему приятелю, Дино Росси, и заявил: «Я влюбился и нашѐл девушку, на которой женюсь». Мои слова стали пророческими. Я спросил напарницу Дэни, есть ли у той парень. Она ответила, что есть, но у них напряжѐнные отношения. Я поинтересовался: «Как думаешь, станет ли Дэни встречаться со мной?» Еѐ напарница пообещала спросить. Дэни же считала меня самоуверенным наглецом, в основном, из-за «триллиардов девушек», приходивших или названивавших мне. А ещѐ один из менеджеров заглянул ко мне в комнату в моѐ отсутствие и сфотографировал бардак, образовавшийся там после пары вечеринок. Так что я абсолютно не был уверен, даст ли она мне свой номер, но, спасибо еѐ матери, всѐ прокатило. Просто так совпало, что еѐ родители, Лесли и Дэн Паркинсон было в городе и пришли повидать дочку, когда я был неподалѐку. Дэни указала им кивком головы на меня и прошептала: «Мам, знаешь кто это? Это Боб Проберт, хоккеист». Лесли повернулась разглядеть меня получше. Волосы у меня тогда были гораздо длиннее, я был в кожаной куртке, ждал тачку. Лесли развернулась обратно к Дэни и сказала: «Мне все равно, кто он. Держись от него подальше». Так что когда еѐ подружка передала ей мою просьбу, Дэни согласилась дать свой номер телефона. Я позвонил ей и начал с шутки: «Пицца «Домино», вы заказывали пиццу?» Но она не купилась: «Что ты хочешь, Боб?» В первое наше свидание мы отправились в китайский ресторан «Дом Ли» в центре города. Ей было всего двадцать лет, тихая, стеснительная девушка. Я же привык иметь дело с девушками, любящими тусоваться-веселиться. Но, несмотря на полную противоположность моим прошлым интрижкам, она мне очень понравилась. Следующим вечером мы отправились поплавать, а по возвращении в Релакс Плазу я поднялся в свой номер, а она заступила на смену. Я ей названивал, требуя принести дополнительную подушку. После третьего свидания мы оказались в постели, но нам не хотелось, чтобы об этом знали в Плазе. Мы стали скрывать наши отношения. Она пробиралась ко мне в номер по лестнице запасного выхода. Эээх, старыедобрые времена.
    В один из дней ко мне неожиданно заявился мой юрист, Пэт Дешарне. Я был в легком раздрае после чего-то, валился с ног от усталости и едва мог сфокусироваться на чѐм-либо. Он оглядел меня и заявил, что больше не может представлять мои интересы: «От тебя слишком много проблем и головной боли. Мне не хочется говорить это, возможно, позже мне придѐтся пожалеть об этом, но я не хочу, чтобы ты меня больше беспокоил и звонил мне». После этой тирады он развернулся к двери. Я был слегка удивлѐн: «Ты же это говоришь не всерьѐз?»
    ТАФГАЙ: МОЯ ЖИЗНЬ НА ГРАНИ
    43
    «Я серьѐзно, Боб. Иди, делай всѐ, что тебе только в голову взбредѐт. Если ты просто пытаешься совершить самоубийство в рассрочку, давай, вперѐд и покончим с этим. Ты нас уже достал своими выходками». Я начал осознавать всю серьѐзность положения: «Не уходи». «Хорошо. Мы сможем поговорить всерьѐз?» «А должны»? «Если ты не позволишь мне помочь тебе… Меня это уже достало, я уже не могу выносить это». У нас состоялся очень серьѐзный разговор тем вечером. Он разъяснил мне, сколько же я причиняю боли окружающим своими поступками: «То, что чувствую я, не идѐт ни в какое сравнение с тем, что чувствует твоя мама, твоя бабушка. Я полностью опустошѐн, но это ничто в сравнении с тем, какую боль твои поступки причиняют твоим близким». Я был шокирован услышанным. Я-то думал, я обеспечиваю семью, забочусь о них и тут вдруг такие откровения. «Боб, твоя мама перед сном каждый раз плачет», Меня ударило словно обухом по голове. Мы проговорили с ним почти два часа. После всего он заявил: «Мне плевать. Я буду здесь с тобой». И это стало поворотной точкой в наших отношениях.
    22 ноября я вновь вернулся в команду. Пэт Дешарне нашѐл статью в коллективном соглашении, гласящую, что, если игрок физически здоров и может играть, ему должны платить его зарплату. Уингс пытались оспорить это, заявив, что, нарушив внутрикомандные правила, опаздывая на командные занятия и с запахом перегара, я не был физически готов. Но в коллективном соглашении были прописаны чѐткие правила, по которым игрока могли признать физически не готовым к игре. Так что Пэт устроил мне целую медкомиссию, типа ортопеда, терапевта. Мы собрали уйму справок, подтверждающих мою отличную спортивную форму. У Крыльев было четырнадцать дней на принятие решения по моему будущему, либо они ставят меня в состав, либо разрывают контракт и я становлюсь свободным агентом. Они были недовольны моим поведением, рассказав прессе, что я заставил их принять меня обратно. Когда меня спросили об этом, я ответил: «Я воспользовался своими правами». Вокруг меня постоянно циркулировали разные слухи. Уверен, в Ред Уингс их все проверяли. Всѐ, чтобы я ни делал, раздувалось до неимоверных размеров. Мои поступки рассматривали под микроскопом. Прямо перед Рождеством я был на вечеринке в одном из отелей Детройта. Эта была тусовка из серии: «Давайте забуримся куда-нибудь, поскольку бары уже закрыты». Около трех часов утра одна девушка рухнула на пол и забилась в конвульсиях – приступ эпилепсии. Вызвали скорую. Упавшей девушке стало лучше и, когда прибыли медики, я решил уйти домой. Так совпало, что медики входили в тоже мгновение, когда я выходил из здания. Кто-то сделал из этого целую историю, которая обрастала всѐ новыми и новыми подробностями. Под конец она стала напоминать сцену передоза героини Умы Турман из «Криминального чтива». Я не мог получить штраф за превышение скорости без того, чтобы это не стало известно в новостях, причѐм в самом неприглядном свете. Если я, будучи абсолютно трезвым, ехал на тренировку и меня останавливали за превышение, то, вне зависимости от моего поведения, в газетах можно было прочитать примерно такое: «Пьяный Проберт, без прав, ехал под 150 километров в час». Дэни не была единственной у меня на тот момент. Были ещѐ Терри, Джеки, Мишель, Дрита. Я начинал со звонка Дэни, но, если еѐ не было дома, я просто продолжал по списку. Как-то вечером я приехал с приятелем на своѐм «Корвете» забрать Джеки. До пригорода Детройта, где она жила, ехать было около полутора часов. Может, эта привычка у меня выработалась от хоккея, но я всегда следил за тем, что происходит вокруг меня. Я заметил, что как толь
    БОБ ПРОБЕРТ, КИРСТИ МАКЛЕЛЛАН ДЭЙ
    44
    ко я сменил полосу движения, другая машина за нами повторила этот манѐвр. Я съехал с автострады и он съехал. Я сказал приятелю: «Кажется, нас кто-то ведѐт». Он не поверил и я повернул ещѐ раз. Преследователь не отставал, подтвердив мои догадки. Я свернул на дорогу, ведущую к дому Джеки, и, через пять минут, тот автомобиль свѐрнул на эту же улицу и припарковался. Никто из машины не выходил. Я включил заднюю и на полной скорости встал рядом с этой тачкой. Внутри сидел какой-то старый поц, явно боявшийся нас. Он включил зажигание и попытался уехать. Но у меня-то «Корвет», не хрен собачий. Я начал гнаться за ним, пролетая на красный, сворачивая под «кирпич». Мужик настолько застремался, что он припарковался прямо перед полицейским участком Роуздейла. По дороге он ещѐ и позвонил им, крича в трубку: «Этот маньяк гонится за мной». Я вышел из своей машины и подошѐл к его, как раз тогда, когда из участка вышли два полицейских. Я сказал им: «Этот мудила преследовал меня». Те ответили: «Окей, садитесь в машину, мы проверим его». Они поговорили с ним, потом вернулись ко мне и сказали: «Боб, тут мы ничего сделать не можем. Он частный детектив, его наняли следить за тобой. Мы не можем упечь его, не можем ничего сделать». Они сказали мне ещѐ, чтобы я не выезжал, пока они не отпустят этого мудилу. Им нужно было удостовериться, что я не разобью его тачку и не вытащу его наружу. Когда копы поведали мне, что кто-то нанял его, я сразу подумал, что это дело рук Ред Уингс, в частности, Джима Девеллано. Я позвонил Пэту Дешарне и спросил его, не сможет ли он узнать, кто нанял этого ушлѐпка. Позже он перезвонил и рассказал, что в команде опровергают наѐм сыщика. Даже после того, как Пэт сказал им, что тот подтвердил в полиции свой наѐм, Ред Уингс отрицали очевидное. Пэт объяснил, что этот сыск законен, так как в нѐм нет никакой агрессии и вторжения в частную жизнь. Мужик держит дистанцию и наблюдает за мной прилюдно. Позже я всѐ же докопался до истины. Всѐ началось летом 1988, когда Джимми Ди пригласил меня в свой офис, предложив сделку. Только между мной и ним, никого третьего. Каждый день лета я должен был приходить к нему в офис в полдень. Я получал бы таблетку «Антабуса» и хрустящую стодолларовую купюру. Каждый день, всѐ лето. Джимми показал мне всю стопку купюр. Восемь тысяч сотенными купюрами, запертые в его столе. Но я не согласился, ни хрена. Лето принадлежало мне и времени беспокоиться о хоккейном клубе не оставалось. В итоге они наняли детективов, даже двух. Десять лет спустя Джимми Ди подтвердил это, а Соупи рассказал об этом мне лично. Крылья хотели знать, что я делаю, из-за слухов о том, что я употребляю наркотики. Детективы работали весь июль. Джимми Ди хотел знать, чем я занимаюсь, двадцать четыре часа в сутки. Филеры сняли комнату неподалѐку и снимали меня на камеру. У Джимми Ди скопилось целое досье моих похождений. Детективы отмечали всех, кто входил и выходил из моего жилища, и следили за мной в клубах. Главным поводом для беспокойства Джимми Ди была скорость, с которой я вожу все свои транспортные средства. Сыщики отметили, что я как-то, возвращаясь домой, въехал аж на шестой этаж паркинга и начал там крутиться на машине. Как-то меня засекли на реке, разогнавшимся до максимальной скорости на своѐм катере. На скоростной автостраде они не могли угнаться за мной, потому что я лупил под 200 км. Но после того как я загнал одного из них к полицейскому участку, они перестали следить за мной, сказав Джимми, что работа слишком опасная для них. В то время в команде ещѐ крутился какой-то врач. Его теорией было то, что я принимаю наркотики, занимаясь самолечением. Он подогнал мне капсулы с аминокислотой. При их приѐме должен был вырабатываться допамин и, если бы я их принимал, я бы снял тягу к кокаину. Я приходил к нему на приѐм раз в неделю, однако он постоянно старался быть где-то рядом со мной, ходить со мной в магазин и всѐ такое. Я позвонил Дешарне и пожаловался: «Слушай, убери этого от меня. Он меня уже достал. Он хочет тусоваться со мной, набивается в друзья». Потом, как-то я проспал и пропустил тренировку. Через день у нас была игра в СентЛуисе. Я не успел на первый рейс, но смог улететь на следующем. По прибытии меня ждал сюрприз от этого доктора. Он объявил: «Тренер только что рассказал руководству, что ты при
    ТАФГАЙ: МОЯ ЖИЗНЬ НА ГРАНИ
    45
    нимаешь наркотики. Я здесь для того, чтобы помочь тебе, так что, если у тебя что-то есть с собой, лучше отдай мне». Я сглупил и отдал ему свою заначку. Сразу после этого меня дисквалифицировали на неопределѐнный срок без зарплаты и мне рекомендовали держаться подальше от команды, поскольку я оказываю дурное влияние. В 1989 году в Крыльях произошли большие перемены. Они обменяли Мирослава Фрысера, отправили Джо Мѐрфи в низшую лигу и расстались с Тимом Хиггинсом и Дугом Холвардом. 5 февраля руководство вело переговоры с Ойлерс об обмене меня, Климы (у которого были свои проблемы, с алкоголем) и Адама Грейвса на Джимми Карсона и Кевина Маклелланда. Уингс не скрывали свои намерения обменять меня. В одной газете был даже заголовок «Боб Проберт выставлен на распродажу невостребованных вещей». Джимми Ди рассказал прессе, что он активно пытается сбагрить меня, переговоры были с Лос Анжелес Кингс и Виннипег Джетс. В газетах появлялась одна статья за другой, рассказывающие о моей личной жизни. Меня это выводило из себя, тяжело было просто сидеть, не в силах ничего поделать с этим. Хрен ли, я любил Детройт.

    #7527

    Taf
    Участник

    БОБ ПРОБЕРТ, КИРСТИ МАКЛЕЛЛАН ДЭЙ
    46
    11
    АРЕСТ
    Кокаин стал проблемой. Я принимал его четыре-пять дней в неделю, по одной восьмушке унции, по 3,5 грамма за раз (это зависело ещѐ от его качества). День приѐма, потом день-два без него и опять дозу. Помню, вынюхал его как-то перед игрой. Это было ужасно. Я был совершенно без сил, энергии ноль. Сидел на лавке, смотрел вокруг и думал: «Они знают. Двадцать тысяч человек знают, что я вмазался перед игрой». Я был пронизан паранойей. Отец Дэни, Джим, предложил мне: «Послушай, брось это. То дерьмо, что ты принимаешь – дерьмо. Было дело, я тоже пробовал его, сейчас – всѐ. Давай договоримся. Ты прекращаешь принимать наркотики прямо сейчас. И тогда мы вдвоѐм махнѐм в Боливию на три неделю, зависнем там, отдохнѐм как надо, на год вперѐд. Вернѐмся и ты чист на весь остаток года». Но я так и не принял его предложение. Уинзор и Детройт всего в восьми километрах друг от друга – пятнадцать минут на машине, если ехать через детройт-уинзорский тоннель. Граница никогда и не была для меня настоящей границей, особенно до событий 11-го сентября. Я иногда пересекал еѐ и без документов, раньше было проще. Теперь обязательно иметь паспорт. Теперь всѐ строго, даже если они тебя знают, даже если ты вернулся через пять минут, после того как проехал туда. Постоянно проверяют, такие занудные уроды там. У меня случались иногда проблемы при пересечении границы, но ничего серьѐзного. Таможня иногда подолгу изучала мои документы, но обычно всѐ ограничивалось быстрым осмотром, потому что я играл за Уингс. Правда, я начал замечать, что их тоже начали напрягать мои проблемы с ездой в пьяном виде. У меня есть друг детства, Джефф Кларк. Его родители владеют магазином инструментов в Штатах, так что у него есть гринкарта. И девушка, Энн, с которой он встречался, тоже была американкой. Первого марта они пришли на домашнюю игру Детройта, посмотреть на меня. А я как раз прикупил унцию кокаина. Я заныкал его в бардачок, после чего наша троица отправилась через границу в Уинзор на вечеринку в бар «Пенродс». Дэни жила с бабушкой в Эссекс Каунти, к юго-востоку от Уинзора. Я забрал еѐ примерно в 2 ночи, потому что у неѐ была поздняя смена в «Релакс Плаза». Я приехал на своѐм грузовичке «Блейзер», который Дэни называла свинюшником. В нѐм я иногда и жил. Тогда я ещѐ встречался с Лори Грэм, подругой жены Петра Климы, но мы были несовместимы. Я не мог встречаться с другими девушками и не мог пить, потому что она помечала бутылки. Не будучи любителем чтения, помню, объяснял Дэни, что наши отношения с Лори были строго «плутоническими». Иногда я ночевал у друзей, таких как Джефф, а иногда просто спал в своѐм грузовичке. Дэни отвезла нас в бар, потому я был уже слегка гашеный. Мы присоединились к тамошней тусовке, затеяв игру в дартс и выпивая. Потом Энн и Джефф собрались уехать. У Энн в Детройте остался ребѐнок, к которому она хотела вернуться, а Джефф оставил свою тачку дома. Я предложил им оплатить такси, потом предложил оплатить номер в гостинице, но они не согласились ни на то, ни на это. Наконец, я плюнул и сказал: «Хер с ним, отвезу я вас домой». В туалете я вынюхал одну порцию, чтобы протрезветь. Затем поделил остатки на четыре порции, отдав две из них приятелю, на подержать. Две я засунул себе в карман. Я сел за руль, Дэни рядом со мной, а эти двое заснули на заднем сиденье. Было стрѐмно ехать через границу, но я думал: «Они не заметут меня. Они же знают, что я игрок Детройт Ред Уингс». Но я жестоко просчитался. Время было уже около половины шестого утра, когда мы подъехали к детройтуинзорскому тоннелю. Я пересадил Дэни за руль, так как мне надо было заныкать порошок.
    ТАФГАЙ: МОЯ ЖИЗНЬ НА ГРАНИ
    47
    Большая порция весила около 12 грамм, а маленькая около 2 грамм. С собой у меня ещѐ был кокаиновый измельчитель, примерно пяти сантиметров в высоту, диаметров с банку «Скула», который тоже надо было спрятать. Кокаин я запихнул в трусы, а вот измельчитель было слишком большим. Я пристраивал его в штаны, в трусы, под футболку – везде. Надо было выкинуть эту херовину в окно. Он стоил-то всего около 30 зелѐных. Но, блин, их перестали выпускать, потому что их начали использовать наркоманы. Наконец, я засунул его во внутренний карман куртки, завернув в пластиковый пакет и обернув резинкой. Вспоминаю, какими большими глазами смотрела на мои действия Дэни. Она не понимала, что происходит. Примерная девочка, которая никогда не сталкивалась с этой стороной жизни. Уверен, что она никогда до того не видела измельчитель. Мы остановились у последнего окошка, где пограничник попросил предъявить документы. Ситуация осложнялась тем, что у нас с собой была куча документов. Энн была американкой, остальные трое – канадцы. У меня было разрешение на работу, у Джеффа – гринкарта. Похоже, пограничник слышал о моих похождениях, потому что он взглянул в мой паспорт и попросил припарковаться. Все вместе мы направились на таможню и в иммиграционный отдел. Там у меня проверили визу и у всех четверых сверили свидетельства о рождении. Нас спросили, сколько денег у нас с собой, где мы работаем, насколько собираемся остаться и всѐ такое. После этого нас отпустили. Мы облегченно вздохнули, но оказалось, что радоваться рано. Возможно, они просто тянули время, поскольку мы даже не успели дойти до машины, как нас позвали обратно. Я всѐ ещѐ полагал, что всѐ уже на мази. Но пока одни проверяли наши документы, другие рылись в моѐм грузовичке. На полу, под моим сиденьем, они нашли капсулу аминокислоты, которой пичкали меня в Детройте. Предположив, что это нечто незаконное, они продолжили обыск. На заднем сиденье они нашли ещѐ упаковку пива, ещѐ неоткрытого, и бутылку мятного шнапса, валявшегося там уже с месяц. Мы все сидели в маленькой комнате, пока таможенники заканчивали досмотр машины. Они ходили туда-сюда с непроницаемыми серьѐзными лицами. Мы же все сидели тихо, не выказывая никаких эмоций. Я беспокоился за Дэни. Один из таможенников взглянул на Джеффа и распорядился: «Снимите, пожалуйста, пальто и положите его на стол». Обыскав пальто, они принялись за Джеффа. Я был следующим в очереди. Также сняв пальто и уложив его на стол я ждал обыска. Два человека сноровисто прошлись по всем возможным тайникам и обнаружили измельчитель. После того, как они вытащили пластиковый пакет, я понял, что мне конец. На пакете оставались следы наркотиков. И при их абсолютной нетерпимости к наркоте, такой пакет был ничем не лучше такого же пластикового, но только забитого наркотой. Они попросили меня проследовать в другую комнату. Там я снял футболку, а после нее дело пошло и дальше. Я приспустил брюки до щиколоток, но им надо было, чтобы я снял и трусы. Я носил «боксеры». Они были тесноваты, сильно облегая ногу. Я опустил вместе с трусами и пакетики с кокаином. Я стоял почти по стойке смирно, пытаясь не смотреть туда, где совсем на чуть-чуть вылез один пакетик с коксом. Сыскари попросили меня повернуться тудасюда, после чего разрешили натянуть трусы. Наклонившись, я начал подтягивать трусы, как вдруг кто-то засѐк отблеск от спрятанного пакетика. «Подождите минутку. Передайте мне ту штуковину». Писец, вот попал, так попал. Я протянул ему большой пакет, оставив второй лежать на месте. Меня отправили обратно в приѐмную, где я попросился выйти в туалет. Разрешили мне выйти через несколько минут после моего вопроса, когда мне выделили сопровождающего. Он стоял у двери, пока я расстегивал ширинку. Потом он закрыл за собой дверь, оставив меня одного. Пока я мочился, я вытащил пакет и бросил его в толчок. Внезапно я решил: «Собственно,
    БОБ ПРОБЕРТ, КИРСТИ МАКЛЕЛЛАН ДЭЙ
    48
    какого хера? Я и так уже попал». Я достал кокаин обратно, привычными движениями сделал «дорогу» и нюхнул. Остаток я упаковал обратно в пакет и засунул его в карман рубашки. После туалета меня заперли в камере, оставив одного. Бумажник со всеми деньгами и кредитными картами остался при мне. Недолго думая, я сварганил ещѐ пару «дорожек», свернул доллар и употребил ещѐ порцию. Через пять минут пришло трое погранцов, проводить повторный обыск: «Отойдите от двери, лицом к стене». Прям как в кино. Они обшлѐпали меня и спрятанный пакет выпал на пол. Пограничники в недоумении уставились на него. Они уже написали в протоколе точный вес найденного порошка –-11,4 грамм и новая находка сделала из них дураков. Думаю, они порвали первоначальный протокол задержания, потому что в бумагах, которые получил мой адвокат, было указано 14,2 грамма. В тот момент я ещѐ думал, что они не станут заводить дело, спустят на тормозах. Но, в 7 утра, когда меня сопроводили в основное здание погранконтроля и сняли отпечатки пальцев, я понял, что у меня большие неприятности. Один из федералов сказал перед моей отправкой в камеру: «Там куча прессы перед зданием». Кто-то явно уже слил информацию. А журналисты, похоже, только и ждали чего-нибудь подобного. Пэт Дешарне познакомил меня как-то с крутым адвокатом Гарольдом Фридом, который представлял интересы многих известных шишек в Детройте. Я его сразу прозвал Хайрбол – Волосатый шар. Хорошое прозвище для того, у кого не осталось волос на передней части головы. Гарольд знал свое дело туго. Она решал для меня некоторые вопросы с миграционниками. Он приехал ко мне сейчас, как только услышал новость по радио. Мне предстояло слушанье в суде, вот он и приехал. Место кишело репортерами, а Гарольд сделал все предварительные заявления. Дэни, Джефф и Энн были отпущены без предъявления им обвинений. Хотя бы это порадовало меня. Я знал, что я влип по уши, но знаете, что меня бесило больше всего в этой ситуации. Первое: мой грузовик конфисковали и перевернули в нѐм всѐ с ног на голову. После моей отсидки, к сыну офицера Рика Лузвельдта, который приглядывал за мной, подошел его сверстник и предложил купить колонки и усилитель. У этого барыги явно были родственники работавшие в погранконтроле. Он заявил, что ему разрешили забрать из моей тачки мой бумбокс и усилитель: «Смотри, стерео Боба Проберта. Хочешь продам?» Потом мне еще пришѐл счѐт за телефон, кто-то сделал пару звонков с моего телефона в машине. И солнечные очки тоже ушли. У меня было несколько клеевых моделей. К счастью, грузовик был зарегистрирован на имя моего друга, так что им пришлось вернуть его. С полным бардаком внутри. Второе: речи некоторых из моих одноклубников. Большинство из них вообще считало, что это хорошо, что меня упрятали за решѐтку. Стив Айзерман по обыкновению вступился за меня: «Не думаю, что мы больше не увидим Боба в игре». Но некоторые другие, просто звездец. Я защищал этих парней, а потом они несут такую херню про меня. Помню, Гилберт Делорм заявил, что мне давали много шансов исправиться и меня нужно выкинуть из лиги пожизненно. В следующем году он перешѐл в Квебек и я здорово приложил его. Я подстерѐг его, когда он копался с шайбой за воротами и на полной скорости расплющил его по борту. Он повредил локоть и больше не выходил на лѐд в этой игре, но мне было насрать. Я хотел нанести ему травму за его долбанутые комментарии. Ты не должен говорить такого об одноклубниках, ни в ком случае. Ты можешь это думать, но не выкладывать всѐ в прессе. И Ли Норвуд опять не мог не прокомментировать. Он сказал, что, если б я пришѐл к нему, он помог бы мне разобраться с проблемами. Типа он такой весь из себя Супермен, Бог или вроде того. Не слишком умно с его стороны. Тем временем, служба иммиграции и натурализации США хотела видеть меня в тюрьме до суда. Но Гарольд помог мне разобраться с этим легальным путѐм. В 1989 году существовало положение, согласно которому у иностранцев не было таких же прав в суде как у граждан Америки. Но моя команда юристов заставила суд признать, что это положение неконституци
    ТАФГАЙ: МОЯ ЖИЗНЬ НА ГРАНИ
    49
    онно. До суда я оказался на свободе и все не скрывали радости от того, что получилось так, как нам хотелось. Мы покинули здание суда через запасной выход, избежав натиска прессы. После этой победы мы бурно радовались, хлопали друг друга по спине и тому подобное, как вдруг Гарольд внезапно посерьѐзнел и повернулся ко мне: Проби, остановись. Ты понимаешь, насколько это всѐ серьѐзно и через что мы сейчас прошли?» На меня словно ушат холодной воды вылили. Я прикурил и сказал: «Хайрбол, всѐ нормуль! Эй, мы свободны. Меня только что отпустили. Мы победили! Мы победили!» После суда и отбытия заключения мне можно было и дальше играть в Штатах, после того как ситуация с моим иммиграционным статусом прояснилась. Моѐ дело помогло изменить статьи закона для иностранцев. Теперь приезжие, оказавшиеся в подобной ситуации, могли работать до тех пор, пока иммиграция не примет решения, могут ли он остаться в стране. Я рад, что из этой истории получилось хоть что-то хорошее. Я не хотел возвращаться в Канаду, потому что меня не пустили бы обратно в Штаты. Я попросил Дэни приехать ко мне на американскую землю, навестить меня. У меня не было машины, так что по магазинам мы передвигались на своих двоих. Пару дней спустя, мы зашли в супермаркет, набрали еды, что нам пришлось вызвать такси. Пока мы его ждали, на нас пялился народ и одна девочка-подросток подошла и спросила: «Вы Боб Проберт?» Я улыбнулся в ответ: «Ну, да», Она взглянула на меня и сказала: «Я хотела, чтоб Вы знали, Вы – просто позорище». Просто уничтожила меня перед всем народом. Я призадумался и еѐ слова вогнали меня в депрессию. Еще через пару дней мы с Дэни зашли в бар «Якорь». Мы погоняли в бильярд, я выпил пива. Но, как назло, бар оказался напротив здания Детройт Фри Пресс и Кейт Гейв засѐк меня. Естественно, снова уничижительная статья в газете. Служба иммиграция заявила, что я должен пройти курс лечения. Они отправили меня в их лечебный центр, Холи Гарденс, неподалеку от Флинта. Гарольд поддержал мою реабилитацию. Он заметил, что суду понравится моѐ решение. Но Дэни пришлось нелегко, когда я уехал в центр. Мне было плевать на этот центр, я не ждал от него ничего хорошего, но Дэни плакала, когда отвозила меня туда. Майк Илич, владелец Ред Уингс, заехал ко мне на своѐм лимузине и мы отправились с ним на ланч. Он хотел узнать, как я поживаю. М-р Ай сказал, что команда поддерживает меня и что они пытаются помочь мне всеми силами. Джон Зиглер, президент НХЛ, только что влепил мне пожизненную дисквалификацию – «на пока». И м-р Ай встал на мою защиту на больших официальных слушаниях. Я безмерно зауважал его за это. Дэни приезжала ко мне по выходным. Она привозила мне ореховый пирог и шоколадные печеньки всем остальным. По первости это было замечательно, но потом я положил глаз на небольшого росточка блондинку медсестру Кэти. Это было дико. Не хочу сказать, что я прям такой жеребец, но такое часто случается. Эти девушки идут работать сиделками из-за их желания помочь людям. Может, это какой-то тип созависимости, хер его знает. Короче, мы с Дэни разошлись. Она казалось не слишком огорчѐнной этим, потому что она вроде как снова начала встречаться с тем чуваком, Кевином, от которого ушла ко мне. А у Кэти потом были неприятности, когда она помогла достать тачку, на которой я отправился в город, бухнуть с парой своих новых знакомых из клиники. В баре нас, по обыкновению, спалили. Потом я ещѐ узнал, что мои знакомцы были ещѐ и несовершеннолетние, лет 16-17. 26 сентября 1989 года окружной судья Патрик Дагген приговорил меня к шести месяцам тюрьмы. Я считал, что, в принципе, легко отделался. Я рассчитывал вообще на условный приговор, потому что Харольд пытался доказать, что инкриминируемая статья должна относится к тем, кто продаѐт наркотики, а насчѐт меня все были согласны, что мой кокаин был для личного употребления. Этот аргумент не прошѐл, но я уверен, что благодаря ему, судья смягчил наказание. Я взглянул на Харольда. В его глазах были слѐзы.
    БОБ ПРОБЕРТ, КИРСТИ МАКЛЕЛЛАН ДЭЙ
    50
    17 октября стали известны детали моего срока заключения: три месяца в Федеральном Медицинском Центре в Рочестере, Миннесота, три месяца в «доме на полпути», учреждении для реабилитации отбывших наказание заключѐнных, вылечившихся наркоманов, алкоголиков, три года условного срока, штраф 2000 долларов, плюс издержки в сумме 3680 долларов. И дополнительный пинок под зад – по 1210 долларов за каждый месяц в камере. Я платил ренту за проживание в тюрьме. 7 ноября, м-р Илич заказал чартер только для меня и Харольда и я отправился в тюрьму. Она выглядела как студенческое общежитие. В моей камере было окошко и толстая тяжелая дверь, которую открывали в 6 утра и закрывали вновь только в одиннадцать часов вечера. Могло бы быть и хуже. Там могли бы быть и решетки. Я был федеральным заключенным №12211–309, и я ходил в тюремной робе, или как там вы еѐ назовѐте. Кажется, она была коричневого цвета. Я сидел вместе с Джимми Бейкером, евангелистом и Билли Джиакалоне, мафиозным боссом из Мичигана. В то время Бейкер брал деньги за свою фото вместе с сокамерниками – по 5 долларов за штуку. Но потом какой-то здоровый негр отослал эту фотку домой и те продали еѐ в «Нэшнл Энквайр». В подписи под фотографией утверждалось, что они любовники. После этого Бейкер перестал позировать. Он был такой, слегка двинутый. Он всегда жаловался на то, как повредил спину, упав с верхней койки. Потом, как-то нам назначили уколы для повышения иммунитета. Он снова начал кричать. Я повернулся к нему и сказал: «Хорош визжать, это уж не так стрѐмно. Это не Джессика Хан». Билли Джиакалоне был одним из тех, кого подозревали в причастности к исчезновению Хоффы. Но он был по-настоящему крутым. Он был болельщиком Уингс. Мне он сказал: «Эй, Боб, будут проблемы или кто-то надоест тебе, просто разбей стул об его голову». На второй день, когда я стоял в очереди на раздачу пищи, какой-то хер внезапно втѐрся передо мной. Я вежливо его попросил: «Почему тебе не свалить нахер в конец очереди, как это делают все». Он повернулся ко мне и выдал какую-то хрень типа: «Когда ты освободишься, не думай, что в безопасности. Я знаю нужных людей в НХЛ». Я уже начал готовиться к драке прямо там, но он, сказав эту чушь, ушѐл. Я был слегка рассержен. Конечно, никому не хочется оказаться в подобном месте. Тюряга всегда отстойное место для парней, которые не терпят сидеть взаперти. Я выглядывал в зарешѐченное окошко каждый день, зная, что я не смогу никуда уйти. Двойные решѐтки и патрули реально действовали на нервы. Ко времени моего освобождения я обгрыз себе все ногти. Одной из самых выбешивающих вещей там – это работа на кухне. За два до Рождества я участвовал в мытье котлов и подносов. Работа нуднейшая, писец. Я ставил котлы и подносы на конвейер, потом следующий зэк обдавал их кипятком, а ещѐ один сушил их. Подзадолбавшись, я вышел покурить, сев на маленький стол рядом с кухней. Я прикурил и тут появился ответственный за процесс: «Эй, ещѐ не время перерыва. Давай обратно». Я был спокоен: «Хорошо». Он ушѐл, а я продолжал курить. Он вылез вновь: «Ты ещѐ здесь. Я же сказал, давай работай». За двенадцать центов в час ты можешь запихнуть эту сраную работу себе в жопу». «Что??? Это означает, что ты не собираешься возвращаться к работе?» «Похоже на то». Он исчез и пришѐл уже с женщиной-надзирателем. «Лицом к стене, пожалуйста». Я встал, мне завели руки за спину, одели наручники и отвели в долбаную одиночку за отказ продолжать работу. Когда тебя отправляют в одиночную камеру, ты ждѐшь слушаний. Время, проведѐнное в одиночке, не засчитывается в общий срок отсидки. Я отсидел там пару дней до Рождества. Моя мама должна была приехать, навестить меня, так что заместитель начальника тюрьмы, пожилая леди, выпустила меня, не дожидаясь слушаний на следующей неделе.
    ТАФГАЙ: МОЯ ЖИЗНЬ НА ГРАНИ
    51
    Когда приехала моя мама, я вышел покурить на свежий воздух и она со мной. Там гулял ещѐ один здоровяк со своей женой. Они вдруг прижались к стене под камерами, он задрал ей юбку и начал трахать. Я охренел, это выглядело, как сношающиеся собаки. Мы с мамой тут же развернулись и заскочили обратно в здание. Слушание проходило в комнате, где я стоял перед тремя прибабахнутыми тѐтками. Они думали, что они типа богини. Меня попросили рассказать, что случилось. Я честно ответил: «Я работал на кухне и сделал одно замечание». Тѐтка зачитала мне показания тогдашнего ответственного: «За двенадцать центов в час ты можешь катиться вместе с этой работой». Я поправил еѐ: «Нет. Я сказал: «За двенадцать центов в час ты можешь запихнуть эту сраную работу себе в жопу». Им не понравилась моя ремарка, трѐм этим напыщенным бабам. В итоге, мне зарядили неделю отсидки в одиночке. Но одновременно, это был и какой-то жизненный опыт. Ты уже не в обычном обществе. Ты заперт с сокамерником. Мой первый сокамерник тянул срок за убийство. Он и его партнер сидели у себя дома с уймой наркоты. Сокамерник валялся на диване с двумя тѐлками, а его приятель ушѐл в ванну, когда два чувака с пушками наперевес вломились к ним. Его приятель завалил одного, выстрелив из-за угла из ванной. Потом он вышел и начал палить дальше. Второй грабитель сумел уйти, не пострадав. По крайней мере, мой сокамерник рассказал мне такую историю. Потом его перевели и когда подселили восемнадцатилетнего индейца. Он рассказал мне, что индейцы дуреют по пьяни. Он подрался со своим лучшим приятелем и убил, пырнув того ножом. Ему дали четырнадцать лет. Пока я сидел вместе с ним, я спал с одним открытым глазом.
    Один час в день у нас выделялся на прогулку в отдельном от главного дворике. Перед выходом в камере на тебя надевали наручники, снимая их уже во дворе. Можно было выкурить пару сигарет, и поиграть часок в баскетбол. И всѐ. Мне это быстро осточертело. Мне и моему сокамернику нельзя было курить в первые три дня в камере. По этому поводу, мы намазали одну открытку внутри зубной пастой, которую мы получали каждое утро, и дали ей слипнуться. В уголке мы проделали дырку, распустили свои белые тюремные носки и протянули несколько свернутых ниток через дырку, сделав петлю. Получившуюся конструкцию мы пуляли в сторону камеры напротив. Там открытку втягивали к себе, привязывали к нитке сигарету и выбрасывали открытку обратно. Каждый раз, когда мы добывали таким образом курево, существовал риск, что все сигареты заберѐт себе охранник. Это было жестоко. Ты отчаянно желаешь сигарету, вот она, тянется по нитке твоя родимая и, раз, тебя поимели. Но по ночам было забавно наблюдать, как все эти штуки летают взад-вперѐд. Народ добывал сигареты. В тюрьме народ очень изобретателен. Некоторые даже делали самогон. Работавшие на кухне тырили немного теста, плюхали его в ведро вместе с изюмом или любыми фруктами, которые могли найти, добавляли воды и получали вино. Оно должно было бродить около месяца, так что они начинали бодяжить в ноябре. Мне рассказывали, что охранники мягче относились к зэкам незадолго до Рождества. Наркоту там тоже постоянно как-то добывали. Один предложил мне как-то косячок. Но за десять дней до моего освобождения… Я отказался и правильно сделал. На следующий день у меня взяли мочу на анализ. Эти тесты проводили выборочно и, если анализ показывал у тебя наличие наркотиков в организме, ты попадал по полной. В тюрьме было трудно, но это не был какой-нибудь Алькатрас. Стив Айзерман, Колин Кэмпбелл и Жак Демер навестили меня в январе. Конечно, этот визит попал в газеты. Стиви был всегда очень тактичным. Он желал мне лучшего. Когда бы я не влипал в неприятности, он говорил газетчикам: «Что ж, надеемся, что Боб сможет справиться со своими проблемами и станет лучше». Напротив, Демер называл меня чумой, после того как меня упрятали за решетку. Он заявил: «Чума закончилась», после вынесения приговора. За
    БОБ ПРОБЕРТ, КИРСТИ МАКЛЕЛЛАН ДЭЙ
    52
    бавно, что когда я бился за его команду, я не был такой ужасной болезнью. Думаю, его волновала только своя собственная задница. Джим Лайтс, исполнительный президент Ред Уингс, приехал повидать меня в Рочестер. Он называл его «Большой стеной». До того момента он никогда не был внутри тюрьмы. В то время процедура обыска в тюрьме примерно напоминало то, что сейчас творится в аэропортах. Ты выкладываешь всѐ из карманов перед металлодетектором, твоѐ дерьмо просвечивают рентгеном и обыскивают. Джим Лайтс сказал мне, что этот момент был самым стрѐмным. Приезжал и Джимми Ди. Он был холостяком. Вся его жизнь была посвящена хоккею. Правильно это или нет, но это было так. Думаю, что он считал, что парни типа меня были его детьми. Он посвятил много времени тому, чтобы направить меня на путь истинный. Позже он рассказывал мне, что почувствовал облегчение, когда я угодил в тюрьму. После прочтения полицейского протокола, он думал, что своей смертью я не умру – попаду в аварию, умру в барной драке из-за наркотиков или меня подстрелят из-за женщины. Ну а если не это, то, по его мнению, я обязательно бы врезался куда-нибудь на своѐм катере. Он надеялся, что тюрьма лучше поможет мне исправиться, чем команда или реабилитационные центры. Чего мне больше всего недоставало в тюрьме, до боли в зубах недоставало, так это женщины. Куска задницы. Женской задницы. Дэни слала мне рисунки, но они не были, знаете, полароидного качества, так что мне приходилось напрягать своѐ воображение. Полароидные снимки в тюрьме не допускались. Я закончил своѐ среднее образование, когда сидел в тюрьме. Потом я попробовал курс колледжа «Письменное общение», но не закончил его. Я пришѐл на одно занятие, длившееся четыре часа с одним 15-минутным перерывом. Для заядлого курильщика, которым я являлся, высидеть такое было сродни пытке. А потом нам дали задание написать эссе на четыре страницы, так много сотен слов и всѐ к следующему дню. И опять я сказал себе: «Нахрен надо» и больше не возвращался в класс. Второго января 1990 года мне сказали о том, что, как только я отбуду свой срок, меня тут же отправят в «дом-на-полпути». Гарольд получил разрешение иммиграционной службы США, так что я мог оставаться в Штатах до получения разрешения на работу. Но я не получил разрешения на многократный въезд, другими словами, если я покидал пределы Штатов, я больше не мог вернуться. Я жил в «доме-на-полпути» с февраля до середины апреля. Перед ним меня отправили в психушку в Бетесда, штат Мэриланд, на обследование. Там была чертова уйма умалишенных. Меня обвешали датчиками и вкололи анестетик, новокаин. Я сидел в кресле и меня так вштырило, что мне захотелось повторить этот опыт. Я сделал вид, что он на меня никак не повлиял. Компьютер отслеживал мою реакцию, так что они выяснили, что у меня синдром дефицита внимания с гиперактивностью – СДВГ. Дешарне считал, что это полная чушь. Он сказал, что некоторые профессионалы так привыкли к определѐнному диагнозу, что ищут его под каждым камнем и в каждой кривой. И находят его, потому что они очень хотят его найти. Газеты тут же написали об этом диагнозе. Я помню, читал одну, так там репортѐр назвал его «Синдром дефицита проблем». На мне испробовали разные таблетки, типа Депакота и Риталина, чтобы помочь мне сфокусироваться. А я занялся своим обычным делом – замутил с одной из медсестѐр. Закончилось всѐ тем, что она слетала со мной в Мичиган на неделю. Она была не такая, как другие мои бывшие. Она была брюнеткой. Мне назначили инспектора, наблюдающего за условно осужденными, Рика Лусвельдта и отправили в Иствуд, реабилитационный центр в городе Понтиак, неподалѐку от Детройта. Настоящее гетто. У меня там были свои упражнения – девяносто встреч «Анонимных алкоголиков» за девяносто дней и постоянные анализы мочи. Рику сказали, что я могу тренироваться с командой. Уингс были готовы взять меня на тренировки, так что я мог сыграть в следующем сезоне, но были и проблемы. Я проходил много курсов лечения в тюрьме, но руководитель лечения хотел, чтобы я вернулся и прошѐл ещѐ
    ТАФГАЙ: МОЯ ЖИЗНЬ НА ГРАНИ
    53
    один. Он был уверен, что человеку нужно отказаться от всего, от своей личности, а затем выстроить самого себя заново с этой точки. Это означало, что я могу совсем не выйти на свободу. Я же в свою очередь считал его мудаком. Мы собрали конференцию, на которой он не позволил мне вернуться к тренировкам с командой. Я позвонил Рику и сказал, что готов сбежать из «дома-на-полпути». Рик ответил: «Никуда не выходи, жди, когда я приеду и поговорю с тобой. Если ты уйдѐшь, это будет нарушением условного заключения и мне придѐтся отправить тебя в суд». В итоге, он приехал, и мы проговорили час или около того. Мне было позволено вновь начать тренировки, если я поработаю над «журналом». Мне надо было каждый день писать что-то на бумаге. Типа такого: «Моя цель – оставаться в трезвости, жить один день за раз, чтобы быть счастливым и свободным, быть удачливым в работе, чтобы однажды завести свой собственный бизнес». Первые три недели я катался один, только с Соупи. До конца сезона оставалось четыре игры и было не похоже, что команда пробьѐтся в плэйофф. В Уингс думали, что я могу помочь, но прежде нам надо было поговорить с Зиглером о снятии моей пожизненной дисквалификации. Забанив меня, он поступил очень жѐстко. В правилах НХЛ было постановление, согласно которому президент мог дисквалифицировать человека пожизненно без слушаний, улик, вообще безо всякого вклада со стороны игрока. Мои юристы направили в суд официальное письмо с протестом против этого положения. Они отметили тот факт, что это постановление появилось, когда бывший исполнительный директор ассоциации Игроков, Алан Иглсон сблизился с президентом. Иглсон абсолютно неправильно представлял интересы игроков. У хоккеистов не было никакой защиты, так что мы намеревались судиться. Спустя восемь месяцев после моего ареста Зиглер смягчил свою позицию. Он отписал письмо, в котором назначил дату очередного слушания, на этот раз с моим присутствием. В начале марта я, моя мама, Джимми Ди, м-р Илич, мои адвокаты – Дешарне и Фрид встретились с Зиглером в Риц-Карлтоне в Саутфилде. Об этой встрече нигде не сообщалось, всѐ было по тихому. Зиглер назначил дату, НХЛ даже оплатила сьют, выглядевший как большая комната для заседаний. Он сказал, что вольны говорить всѐ, что нам захочется. М-р Илич был очень спокоен: «Мы хотим, чтобы Боб вернулся. Он нам нужен в клубе, нужен нашим игрокам. Он всерьѐз работает над своей реабилитацией». Не помню, чтобы он говорил, что-то ещѐ, но уже это было довольно эффективно. Джимми Ди рассказал, что у меня были проблемы с алкоголем, а известие о моѐм пристрастии к наркотикам стало для них громом среди ясного неба. Но команда очень хотела, чтобы я вернулся, и я очень стараюсь покончить со своими вредными привычками. Гарольд рассказал о том, сколько много я уже заплатил из своего кармана, чтобы излечиться и сколько я потерял от пребывания в тюрьме. По его мнению, большего наказания мне было не нужно. Дешарне добавил, что многие другие тоже были дисквалифицированы за наркотики, но никто – пожизненно. Я сказал Зиглеру, что изо всех сил стараюсь излечиться и хоккей очень важен для меня. Я бы мог стать примером для детей. Человек, который вляпался в неприятности, но смог вернуться к нормальной жизни. Зиглер снял дисквалификацию. Для прессы он сделал заявление: «На основе тестов и рапортов об отбывании условного наказания, я удовлетворѐн его состоянием. Потеря одного года и 200000 долларов итак уже достаточное наказание». Я не выпивал и не употреблял наркотики, но я очень нервничал и это не добавляло мне положительных эмоций. Меня так затрахало это лечение. Но, по правде, я просто не мог понять, почему я не могу выпить. Рик Лузвельдт считал, что игра оказала бы на меня большее терапевтическое воздействие, нежели я бы провѐл всѐ лето в раздумьях о том, смогу ли я снова заиграть. Он встретился с судьѐй Даггэном, разъяснил наши трудности и тот заверил, что поможет нам. Это придало Рику больше уверенности в общении с моим руководителем. Снова состоялась большая встреча,
    БОБ ПРОБЕРТ, КИРСТИ МАКЛЕЛЛАН ДЭЙ
    54
    на которой присутствовали: Рик, Джимми Ди, Соупи, Жак Демер и Джимми Лайтс. Все, как заведѐнные, повторяли: «Я думаю, Боб готов! Думаю, Боб готов!» и все смотрели на Рика, потому что от него зависело, получу ли я разрешение. Рик знал, что Детройт борется за последнее место в плэйофф, да и со стороны бизнеса, попадание в плэйофф – это большие деньги. Он прикинул давление, оказываемое на команду и позвонил руководителю. Тот отвечал: «Нет-нет. Он не готов. Ему нельзя играть». Рик спросил: «Почему?» «Потому что он не закончил свой журнал. У него ещѐ не заполнены четыре страницы». «И это всѐ? Вы говорите, что Боб не может играть из-за трѐх-четырех страниц в журнале?» В итоге, он переубедил моего надзирателя. Я мог сыграть на следующий день против Миннесоты. Матч был намечен на четверг, а потом старые добрые игры два вечера подряд с Чикаго – в субботу на «Джо Луис Арена» и на «Чикаго Стадиум» в воскресенье. Я мог сыграть в домашней игре, но не в воскресной, потому что мне нельзя было покидать пределов штата. Мы приехали с Риком на арену и беседовали с Демером часа полтора перед игрой. Он хотел, чтобы я играл. Команда была в опасной близости от последнего места в дивизионе Норрис, но я был взволнован перспективой вернуться на лѐд. Будучи так долго вне игры, я не был уверен, что команда и болельщики примут меня. Я выкатился на раскатку 22 марта 1990 года и болельщики просто сошли с ума. Газеты расписывали во всех красках, как трибуны скандировали: «Проби! Проби! Проби!» Это было хорошо, люди желали моего возвращения. Я же просто хотел показать, что я здесь. Миннесота забила пару быстрых шайб, что отвлекло болельщиков от моего возвращения, но я отыграл одну, вновь напомнив о себе. Но гол был не засчитан. Я разозлился и попытался завести команду. Но я не думаю, что кто-то хотел стать тем, на ком я выместил бы сдерживаемое больше года разочарование. Но я забросил ещѐ одну в третьем периоде. Болельщики приняли меня, и ком подступил к моему горлу. Фаны Детройта намного более склонны прощать, чем большинство людей предполагают. Я слышал, говорят, что всем уже надоели мои выходки, и они не собираются мириться с моим дерьмом, однако это оказалось туфтой. Болельщики оказались самыми понимающими из всех. Они писали мне письма, давая знать, что они молятся за меня и надеются, что я пройду через всѐ это без потерь. Болельщики Детройта – отличные ребята. Они любят игру и примадонны не в их стиле. Хотя мы и проиграли 1:5, все в раздевалке, казалось, рады моему возвращению. На следующий день в газете написали, что я смахивал слѐзы с глаз, когда болельщики приветствовали мое возвращение. Я не помню этого. Вернее, не помню слѐз, но я помню, мои эмоции зашкаливали. Я выдохся, но чувствовал себя просто замечательно. Помню, думал о том, что парни не играют за Жака. В команде не было искры. Я не чувствовал в команде драйве, хотя плэйофф был в пределах досягаемости и результат игры был очень важен. В субботу-то мне удалось сыграть, но никаких шансов на вылет на игру в Чикаго. Мой пастырь снова был абсолютно против этого – абсолютно против того, чтобы я вообще играл и точка. И Рик считал, что я перегибал палку, пытаясь всеми силами вернуться в игру. Но ведь многие и находят спасение от алкоголя и других субстанций в работе, по десять часов, семь дней в неделю. Так у них и не остаѐтся времени думать о выпивке или наркоте. Позвонил Гарольд и сказал Рику, что у Лемера не хватает игроков. Рик поговорил снова с моим руководителем и тот, в конце концов, сдался: «Хорошо, оставляю решение за тобой, но если бы Боб был бухгалтером в «доме-на-полпути» и ему пришлось бы работать внеурочно во время сдачи налогов, ты бы ему запретил?» Рик позвонил мне с утра в «дом-на-полпути» и спросил: «Боб, как ты себя чувствуешь?» «Слегка устал».
    ТАФГАЙ: МОЯ ЖИЗНЬ НА ГРАНИ
    55
    «Слушай, если ты устал и эмоционально опустошѐн, просто скажи мне. Я скажу в команде и в прессе, что ты хочешь играть, но я запретил. Никто даже не узнает об этом». «Я хочу играть. Я должен быть с командой». «Хорошо. Ты будешь». И потом была победная шайба в субботу и гол, сравнявший счѐт в воскресенье, хотя мы и проиграли 2:3. Моя жизнь потихоньку налаживалась. Гарольд Фрид хотел, чтобы я не влип по новой в неприятности. Он свѐл меня с одним человеком, который был типа спонсора. Его звали Рики Рогоу, но все называли его Большой папочка. Он владел рестораном греческой кухни в Вест Блумфилде, Мичиган – «Парфенон Большого Папочки». На ланче в офисе Гарольда он дал мне свою визитку, сказав, чтобы я звонил ему, он не будет сам звонить. Через месяц мы встретились с ним случайно и он заметил: «Ты не звонил мне». Я пообещал позвонить, что и сделал спустя ещѐ две недели. У меня было не слишком много друзей, которые не любили бы выпить или нюхнуть, но с Большим Папочкой было весело и без допингов. Мы оба любили вкусно покушать. Как-то вечером мы катались впятером на моѐм катере. Мы заехали в ресторан неподалѐку от реки. В меню у них было двадцать пять десертов, всяческие пирожки, мороженое и кексы. Большой Папочка взглянул на меня и спросил: «Ну как, Проби, справимся?» «Почему нет?» Он позвал официантку и попросил принести всех десертов по одному. Та, удивившись, переспросила. Но мы слопали их все. Когда я познакомился с Большим Папочкой, я всѐ ещѐ встречался с Джеки. Одним воскресным утром, после гулянки ночь напролѐт, мы с ней отправились на моѐм мотоцикле к Большому Папочке на завтрак. Я раньше не видел еѐ жену, которую тоже звали Рики, но с i на конце, а не с y. Она открыла дверь, одетая в простую домашнюю одежду, с заколотыми в пучок волосами. Двое детей стояли рядом с ней. Она оглядела мою кожаную куртку, «варѐные» джинсы, Джеки в еѐ топике и высоких белых туфлях и решительно захлопнула дверь: «Нет-нетнет!» Я продолжил звонить и кричать: «Большая мамочка, Большая Мамочка! Открой дверь, открой дверь!» В итоге она впустила нас и это стало началом нашей большой дружбы. Большой Папочка и Большая Мамочка стали одними из лучших моих друзей. Тем летом я встретил Бэмби. Симпатичная, энергичная, без сисек, но с великолепной задницей. Я был судьѐй на конкурсе красоты «Гавайские тропики», в котором она приимала участие. Она была тренером по гимнастике. Бэмби хотела окультурить меня, пока мы встречались, месяца два примерно. Но к Рождеству мы вновь начали встречаться с Дэни. Дэни лишилась работы в Релакс Плаза из-за того инцидента на границе. Еѐ имя появилось в газетах, когда меня упрятали за решетку, так что еѐ постоянно донимали репортѐры. Еѐ менеджеру это не нравилось, так что он уволил еѐ. Я всѐ ещѐ не мог уехать в Канаду, так как это вышла бы самодепортация. Я жил в Детройте, ходил в качалку, катался на своѐм катере и собирал новые штрафные квитанции за превышение скорости. После моего освобождения клуб захотел сменить мой имидж в глазах прессы. Теперь они не называли меня раздолбаем-лоботрясом, а наоборот, говорили только хорошее. Я давал много интервью в то время. Как-то я позвонил Дэни – и паре других бывших – «Эй, слушайте меня по радио. Включайте WRIF прямо сейчас». И какой-то хрен позвонил и спросил: «Боб, у тебя есть подруга?» Я ответил максимально безопасно, как только смог: «Да, я встречаюсь со своей старой подружкой». Кто-то точно подговорил того чувака. А иначе нахрена ему было спрашивать меня об этом.

Просмотр 10 сообщений - с 11 по 20 (из 56 всего)

Для ответа в этой теме необходимо авторизоваться.